Зверь внутри

Могучие волны безбрежного и холодного океана, сотканного из непроглядного мрака и бесконечного одиночества, то и дело остервенело кидались на изнуренное долгой борьбой со стихией тело потерявшегося в пучине человека, стремясь как можно скорее утопить его в своих черных водах. Однако мужчина, не смотря на полное бессилие и отчаянную ломоту в конечностях, превозмогая себя, рьяно хватался за жизнь и, не поддаваясь воле необузданной мощи природы, то и дело уворачивался от хлестких ударов губительной стихии. «Ты должен выбраться отсюда, Джон!» – то и дело звучало в голове мужчины. «Ты обязан это сделать! Не сдавайся, как бы ни было тяжело! Борись! Живи!» Когда сознание Джона прояснилось, и он смог распахнуть слипшиеся из-за долгого сна веки, первое на что обескураженный мужчина обратил внимание, был небольшой аппарат, размером с тостер, по темному экрану которого пробегала мутная белесая полоса. Словно в такт этой танцующей полосе в воздухе раздавался противный писк, от которого в отяжелевшей голове Уотсона вспыхивала периодическая пульсирующая боль. Прошло несколько томительных минут, прежде чем к мужчине пришло смутное осознание того, где он находится. Светлые стены и потолки, острый запах лекарств и полной стерильности, несомненно, все это являлось бессменным атрибутом любой клиники, в которой неустанно трудятся люди в белоснежных халатах, давшие когда-то клятву помогать нуждающимся в их помощи. Джон глубоко вздохнул и прикрыл вдруг задрожавшие веки. Из-под опущенных ресниц покатились обжигающие слезы. В памяти резко всплыли воспоминания, которые Уотсон хотел бы навсегда забыть. Злость, боль, страх, ненависть, отвращение и, конечно же, огромное чувство сожаления за то, что он все-таки выжил, когда вовсе был того недостоин – все это сейчас смешалось, словно коктейль, в его надломленном теле и бурлило на медленном огне, грозясь вскоре взорваться и превратиться в один сплошной вопль отчаяния и бессилия. В какой-то момент Джону захотелось вскочить с накрахмаленных больничных простыней и больно вцепиться пальцами в седеющие волосы в стремлении выдрать их с кровавым мясом, чтобы хотя бы такой малой жертвой отплатить мертвым девушкам за то, что он все ещё на этом свете. Однако Уотсон не смог. Не смог, потому как его руки были ему попросту неподвластны. В этот миг Джону даже показалось, что их у него и вовсе нет, но глухая боль и взгляд, опушенный на сокрытые под бледно-голубым одеялом недвижимые кисти, дали понять, что всё в порядке… почти. – Долго же вы пробыли без сознания, мистер Уотсон, – вдруг раздался посторонний голос, в котором, впрочем, Джон тут же узнал давно знакомый ехидный тон инспектора Грегсона. – Я уж думал, что вы никогда не отойдёте от наркоза, но, к моему везению, вы проснулись как раз вовремя. Инспектор неожиданно улыбнулся Джону, и придвинув к постели мужчины табурет вальяжно опустился на него. Затем он медленно подался вперёд и невесомо опустил ладонь на покрывало, под которым скрывалась травмированная рука Джона Уотсона. Слегка удивленный, Джон лишь резко выдохнул и, не проронив ни звука более, устремил мокрые от пролитых недавно слез глаза на Грегсона. – Знаете, мистер Уотсон, – не свойственным суровому мужчине, занимающемуся поимкой преступников, голосом начал разговор инспектор, - доктора этой клиники оказали вам квалифицированную помощь. Они заштопали вас очень аккуратно, да и над переломом поработали изрядно, хотя это и было достаточно сложно, учитывая в каком состоянии вас сюда доставили. Джон молчал, а его посетитель тем временем продолжал свою речь: – Мне сказали, что, очень возможно, что у вас в будущем даже шрамов не останется. Так что не стоит сильно волноваться на счет того, что ваш внешний вид подпорчен. Правда, – вдруг призадумался мужчина, – если вы, мистер Уотсон, мечтали в будущем о практике хирурга, то об этом стоит забыть. Доктор, что оперировал вас, пояснил мне, что при попытке рассечь пульсовую артерию вы, похоже, повредили сухожилия и это привело к нарушению, как там он говорил? А, двигательной функции пальцев и кисти. Естественно со временем все придёт в норму, но не настолько, чтобы вы могли делать всё то, чем занимались раньше. Да, в гольф, похоже, теперь вы не поиграете, – сдержанно ухмыльнулся инспектор. Джон вновь никак не отреагировал, а лишь отвернулся от визитера в другую сторону и попытался пошевелить пальцами правой руки, той, которая в отличии от левой была повреждена меньше. Грегсон это заметил и сдержанно вывел: – Не беспокойте эту руку, пока. Она ведь тоже не здорова, как я уже говорил. У вас там ключевая кость сломана. – Лучевая, – лишь сухо заметил Джон. – О, так вы всё же собираетесь со мной говорить. Это хорошо. Что ж, в таком случае не будем зря терять время и перейдём к сбору ваших свидетельских показаний. Мда, а ведь я так отчаянно верил в то, что преступник именно вы, но, как оказалось, мистер Уотсон, вы – лишь несчастная жертва. – Жертва? – неожиданно выпалил Джон, он не ожидал того, что инспектор пришел за ним не как за вторым участником преступления. – Да, жертва. Холмс… этот мерзавец, он признался нам во всем. Рассказал, как обстояли дела и за что он убивал тех несчастных девушек. Кроме того, он пояснил, какую роль в его преступной жизни играли вы. Мне, честно говоря, очень сложно с вами говорить на эту тему, мистер Уотсон. – Боже, – взмолился инспектор и отвел хмурый, полный неподдельной боли, взгляд в сторону окна, задрапированного бежевой тканью, – стать жертвой сексуального насилия чокнутого психа, а также видеть все те смерти и не иметь возможности позвать на помощь. Это так ужасно! Мне искренне жаль, что в нашу первую встречу я не заметил того, как сильно вы во мне нуждались, мистер Уотсон. Но, кто же знал, что за всем этим стоит какой-то затворник с наклонностями маньяка! Что ж, теперь-то он за всё ответит. Я бы очень хотел, чтобы его приговорили к смертной казни, но, как вы знаете, у нас, британцев, очень мягкая система наказаний, так что в самом лучшем случае его просто навечно упекут за решетку. Разумеется, после принудительного лечения в специализированном психиатрическом учреждении для душевнобольных преступников. Джон сдавленно сглотнул, услышав последние слова инспектора. В его иссушенном жаждой горле засел плотный комок слизи, не позволяющий более произнести ни слова, а ведь именно в этот самый миг Джону хотелось как можно громче закричать одно единственное слово «нет». Нет, только не туда! Шерлок не заслуживал жизни в подобном ужасном месте. Даже если он виновен в стольких смертях. Даже если он самый ужасный человек на земле… он не заслуживал этого. Четыре стены и холод одиночества – это то, что с детства страшило Шерлока. Именно от этого Холмс всегда бежал! Но, увы, из-за Джона так и не смог уйти. Джон ведь рассчитывал, что его кончина убьет Шерлока, что он уйдёт из этого ужасного мира и вместе с ним отправится в Ад, где больше не будет чувствовать себя потерянным, находясь подле своего верного друга Джона Хэмиша Уотсона и других грешных душ, но нет. Этому не суждено было сбыться. Бедный, бедный Шерлок Холмс. – Суд над Холмсом состоится через две недели, думаю, к этому времени вас уже выпишут, – вдруг услышал, находящийся в прострации мужчина, слова инспектора Грегсона, – и вы сможете дать свидетельские показания против него. Ох, вот же удивится этот урод, когда узнает, что вы выжили! – Холмс, – тихо процедил Уотсон, – думает, что я мертв? – Да. Он поэтому и дал показания, потому что, в тот момент осознал свою вину. Пока один из моих коллег не заявил ему, что вы скончались, он упорно хранил молчание и не говорил ни слова. Я, конечно, прошу прощения за то, что мы так поступили, но другого выхода у нас не было. Не знаю, на что он надеялся, ожидая вашего чудесного спасения, но ложь о вашей гибели ввергла его в шок и заставила признаться во всём. Он, кажется, искренне просил, прощения за то, что убил вас, но разве он его достоин! Разве этот ублюдок достоин вашего прощения, мистер Уотсон? – Нет, – отведя взор, уронил Джон. – Именно, – поднявшись с места, произнес Грегсон, а затем, подошел к зашторенному окну. – Инспектор, – обратился Уотсон, – могу ли я отказаться давать показания в суде и вообще присутствовать там? Эта история… причинила мне слишком много страданий. Я бы очень хотел позабыть о ней. Если Холмс считает, что я мертв, пусть так и будет дальше. Поверьте мне, инспектор Грегсон, так будет лучше всего. Пожалуйста, не говорите ему правду и избавьте меня от всего этого. Прошу. – Мистер Уотсон, я, – мужчина задумался на мгновение, а затем, вздохнув, продолжил, – я не могу ничего вам обещать, но если вам действительно сложно. Я постараюсь убедить начальство, что ваше присутствие вовсе не обязательно. Черт, по скорее бы всё это кончилось! Едва мужчина выдал это, за спиной раздался звонкий стук крохотных женских каблучков, а затем зазвучал ласковый женский голос. – Инспектор, доктор Селтон просил передать вам, что время посещений подошло к концу. Так что, если вы ещё не закончили, все дела придется перенести на другой день. Сейчас мистеру Уотсону должны подать обед, а после его ждут процедуры. – Вот как, – улыбнулся мужчина, направляясь в сторону выхода из палаты. – В таком случае, мы с ним поговорим в другой раз. Выздоравливайте, мистер Уотсон, – махнув рукой, изрёк Грегсон. Джон лишь кивнул в ответ.

***

Как и ожидалось, Холмсу дали пожизненный срок, и, разумеется, направили отбывать его в специализированную клинику. Джон не присутствовал в суде и о вынесенном приговоре узнал лишь со слов младшего помощника инспектора Грегсона. Из тех же самых уст Джон узнал и о том, насколько сильно ложная смерть возлюбленного отравила жизнь Шерлоку. Как заявлял помощник инспектора, в клинике Холмс, явно раздавленный собственным горем, круглыми сутками сидит в камере и смотрит в одну точку. Периодически санитары застают его рыдающим или кричащим. Он практически не спит и ежедневно отказывается от еды, воды и лекарств. Не позволяет врачам проводить лечение. Он, и без того сумасшедший, с каждым новым днем приближается к краю обрыва, носящего громкое имя «полное безумие». Джона это очень страшит и почему-то печалит. Каждую ночь он ложится в свою постель в новой квартире и надеется проснуться с мыслью о том, что Холмс там, где должен быть, но не может, потому что знает, что Шерлоку нужен покой, а то место, где он находится сейчас, ему его не даст никогда. И даже смерть Джона, ложная для всех, но правдивая для несчастного кучерявого брюнета, тоже не позволит Холмсу успокоиться и наконец-таки излечиться от недуга. Прошло ещё несколько долгих недель, прежде чем Джон, тщательно всё взвесив, решил пойти на отчаянный шаг и встретиться лицом к лицу с тем, кого он так отчаянно всё это время боялся, ненавидел и, несомненно, жалел. – Его состояние довольно нестабильное, мистер Уотсон. В последние дни даже начали проявляться признаки шизофрении, – тараторил, наблюдавший за Шерлоком врач, ведя Джона по коридорам лечебницы к новой камере Холмса, в которую того перевели после того, как тот однажды, в порыве гнева, через прутья решетки старого места заключения избил молодого санитара, несправедливо обвиненного самим Холмсом в том, что тот не спас жизнь Джона. – Я вообще, не уверен, – почесывая висок, неуверенно бубнил доктор, – стоит ли мне позволять вам с ним встречаться, но если после этого он, как вы сказали, согласится принять от нас помощь, то я буду очень благодарен. Мы колем ему витамины и иногда через капельницу насильно вводим питательные жидкости с лекарствами, но ведь это вовсе не то, что ему на самом деле нужно. Долго на таком он точно не протянет, а учитывая его состояние… Конечно, он преступник, убийца и маньяк, но мне все равно не очень хочется, чтобы он вот так просто умер. Не так работает эта клиника! Пока доктор провожал Джона, мужчина несколько раз подумал, а верное ли решение он избрал, ведь умри Холмс - всё бы сразу кончилось. Ведь доктор прав, недолго Шерлок так проживет. Не смерти ли Шерлоку желает Джон? Разве не убить его он так хотел, когда понял, что Холмс потерян для общества навсегда? Зачем тогда он идет его мучить, когда освобождение так близко! Нет, смерть с чувством вины - вот что есть мука! Он несет Холмсу избавление, он хочет помочь ему. Правда, помочь… Он идет к нему, чтобы услышать самые искренние извинения! Он идет к нему, чтобы узнать ушел ли из длинноногого угловатого тела глупого мальчишки тот зверь, что так долго жил внутри. И стал ли дикий Шерлок Холмс наконец-то человеком. – Вот и наш пациент, – выдохнул доктор, распахнув перед Джоном дверь, ведущую в хорошо освещенную комнату, разделенную на две неравные части прозрачной стеной из стекла. Уотсон неосознанно отвел взгляд в сторону. Видеть Шерлока за стеклом было неприятно. В подобном месте он напоминал, пойманную браконьерами змею, засунутую нечестными держателями частного зоопарка в террариум. Когда он и доктор подошли ближе к стеклу, отгораживающему их от опасного преступника, Холмс, все это время сидящий спиной к посетителям и смотрящий в потолок, даже не шелохнулся. Казалось, что он даже не дышит, но, к счастью, это было вовсе не так. – Думаю, я оставлю вас, – обронил доктор. – Тут стоит камера видеонаблюдения, поэтому если произойдет какой-нибудь форс-мажор, охрана мигом обо все позаботится, мистер Джон Уотсон. Едва доктор выдохнул это имя и удалился прочь, Холмс, ошарашенный услышанным, резко обернулся и прижался к толстому стеклу, сквозь которое сейчас так отчетливо видел призрак того, кого столь отчаянно любил. – Джон, – выдохнул он, нежно проведя ладонью по стеклу, – ты жив? Ты… ты в самом деле жив или я просто сплю и вижу тебя в кошмарном сне? Опустив взгляд ниже, Холмс заметил перебинтованные руки Уотсона, и распахнув, наполнившиеся влагой глаза, со стоном и улыбкой вымолвил: – Нет, это не кошмар. Это реальность! Ведь тут нигде нет крови. Твоей крови! Той, в которой я каждый раз тонул, закрывая глаза! Джон, милый Джон, зачем… зачем ты так поступил со мной?! Зачем обманул? Почему не сказал, что жив?! Если бы ты только сказал мне, Джон! Если бы только намекнул… – Что бы тогда случилось, Шерлок? – вдруг перебил его Джон. – Если бы ты знал, что я в порядке, ты бы принял тот приговор, что тебе вынесли на суде? Ты бы признал свою вину? – Я и так это сделал, Джон, – отчеканил брюнет. – Я понял, что сильно оплошал. – Оплошал? Это мягко сказано, Шерлок! Ты забрал тридцать восемь невинных жизней. Ты и мою жизнь забрал! Ты тридцать восемь раз мог остановиться и подумать над тем правильно ли ты поступаешь, но ты этого ни разу не сделал и теперь сидишь здесь, когда мог счастливо жить на свободе… – На свободе вместе с тобой? – не дав Джону закончить, спросил Холмс. – Нет, Шерлок, без меня. Без меня ты был бы куда счастливее, поверь. И я без тебя был бы тоже счастлив, – понизив голос, прошептал Уотсон. – Прости меня, Джон, – опустив голову, пророкотал мужчина. – За что ты просишь прощения, Шерлок, ответь мне? – Не знаю. Наверное, за всё, что натворил. Мне так жаль, так жаль, – сжав кулаком ткань на груди, простонал Холмс и на кафельный пол его камеры упало несколько капель слез. – Ты в самом деле сожалеешь или это одно из тех полных лжи извинений, что ты твердил мне каждый раз, когда совершал те… те убийства? – Я не знаю, Джон. Возможно, это и так. Я ведь не понимаю, как понять разницу. Но сейчас, видя тебя живым и здоровым, мне кажется, что эта просьба о прощении является настоящей. Ведь я, в самом деле, хочу, чтобы ты меня простил, Джон. И, чтобы эти мертвые девушки тоже меня простили. Я сам хочу себя простить! Но не могу. Холмс вновь поднял голову и с тоской в глазах цвета закалённой стали посмотрел на человека перед собой. – Меня грызет странное чувство, – выдохнул Шерлок. – Оно со мной каждый день, Джон. Оно мучает меня. Заставляет страдать и сожалеть о каждом своем поступке. Неужели, это и есть вина? Её ли я ощущаю, Джон, скажи мне? – Думаю, да. Потому что нечто похожее ощущаю и я. – За что ты чувствуешь себя виноватым, Джон? – За все то, что произошло с тобой, Шерлок. Я так долго игнорировал то, каким ты становишься, и вот к чему это привело. Мы оба перестали быть людьми однажды и теперь платим за это слишком высокую цену. – Нет, нет, Джон! Ты никогда не прекращал быть человеком! Это я… я стал демоном Лондона. Я стал чудовищем, но не ты. – Ошибаешься, Шерлок. Мы с тобой оба в крови. Мы оба монстры, но ты им стал, потому что я тебя таким сделал, а я, похоже, таким родился. Кажется, мне тоже место в клетке. Наверно, стоит признаться инспектору, что ты меня ни к чему не принуждал. Мне стоит рассказать ему, что я делал все сам, добровольно. – Заткнись! – врезав кулаком по стеклу, заревел Холмс. – Это не так, Джон! Я заставлял тебя! Я заставлял тебя все это делать! Я манипулировал тобой! Вынуждал избавляться от… тел, играя на твоих чувствах, заставляя испытывать жалость ко мне! Я в конце концов насиловал тебя, Джон! Брал сильно и жестоко в угоду собственному самолюбию. Намеренно причинял боль, потому что обожал смотреть на то, как ты беззвучно плачешь. Я заставлял лгать тебя, что ты любишь меня, чтобы оправдать свой эгоизм. Каждое слово давалось брюнету с трудом, ему было сложно признаваться в собственных ошибках, но он все же продолжал делать это: – Ты был абсолютно прав, когда говорил, что то, что я испытывал к тебе, было вовсе не любовью. Знаешь, чем это было, Джон? Это было чувством собственности! И пока я не потерял тебя, Джон, я справедливо верил в то, что ты просто являешься очень ценной вещью, которой мне было попросту неохота ни с кем делиться. Но теперь все изменилось! Теперь я действительно люблю тебя. Люблю как живого человека. И пусть мне до сих пор сложно отпустить тебя, я готов это сделать ради твоего счастья! Я так хотел, чтобы ты выжил, Джон, чтобы однажды сказать тебе, что отпускаю тебя. И вот… когда ты здесь, и мы говорим, я наконец-то могу это сделать. Но слова почему-то застряли в горле. Холмс тяжело вздохнул, и, взглянув в голубые глаза Уотсона, твердо произнес: – Джон, умоляю тебя, не смей больше считать себя виноватым. Я сам себя довел до такого. Тут мое место, поверь. Тут, а не на свободе или на том свете. Я должен все искупить. А ты обязан просто жить. За нас двоих. За себя и за своего идиота друга Шерлока Холмса. – Шерлок, – прошелестел Джон, подойдя ближе и прислонившись лбом к холодному стеклу, – я так рад. – Чему? – Тому, что вновь вижу в тебе того мальчишку, с которым много лет назад завёл дружбу, столкнувшись в парке. Однако во мне все ещё присутствует страх. – Чего ты боишься, Джон? – Я боюсь, что здесь ты будешь одинок. – Да, буду. Но это одиночество будет не столь болезненным для меня, как то, которое бы я ощущал, если бы ты сегодня не появился здесь, Джон. Я счастлив, что ты пришел и вырвал меня из того ночного кошмара, в котором все эти дни я пребывал. Ну, а теперь... уходи, Джон. Мне слишком сложно смотреть на тебя, говорить с тобой, но не иметь возможности коснуться. Боюсь, что я не вынесу этих долгих прощаний, сорвусь и вновь наврежу тебе. Так что просто уходи. Покажи доктору, что визит окончен. Давай же, Джон! Покорно отступив от камеры на шаг, Уотсон повернулся лицом в сторону видеокамеры и кивком головы показал доктору и дежурившей охране, что разговор с заключенным подошел к концу. В коридоре послышались шаги. И вскоре, дверь через которую вошел Джон распахнулась и в проеме показался один из санитаров, вызванный лечащим врачом Холмса, чтобы проводить мистера Уотсона на выход. – Прощай, Шерлок. Не забывай принимать лекарства и веди себя хорошо, – бросил напоследок Джон. А в ответ услышал сдержанное и грустное: – Я люблю тебя, Джон Хэмиш Уотсон.