Дней моих чернота

Не верьте тем, кто говорит про любовь с первого взгляда. Просто на некоторые лица мало посмотреть один раз. В них есть что-то, что тебя цепляет. Например: боль и страдание. Ей было плохо. С ней точно случилась беда. Нет. Мне не было ее жалко. К тому же, беда была ей к лицу. Она сама была бедой. Нет, я не влюбился. Я просто запомнил ее лицо. Но этого уже было достаточно. © из фильма "Этим вечером ангелы плакали".

После разговора с психологом Люси заметила, что на подоконнике лежит книга, которую принесла Лаки. Медсестра сказала, что Вайс-сенсей попросил ее передать, ибо сам занят некоторыми важными делами. Девушка глубоко вздохнула, встала с постели и взяла книгу в руки, начала всматриваться в обложку. Название было ей совершенно незнакомо, но уже давало кое-какие мысли относительно сюжета, так же как и оформление обложки, которую Люси сразу же невзлюбила. Хартфилия интересовалась лишь классикой, старыми по времени книгами. Они навевали атмосферу, а самое главное, были переполнены чувствами и отличались своим языком. Современная же литература, по мнению Люси, лишь некая «попытка» начать писать нормально. И лишь немногое творчество доказывало обратное. Были современные авторы, которые очень ей нравились, но таких, к сожалению, можно было сосчитать по пальцам одной руки. Именно поэтому желания прочитать сие творение как такового у нее и не было. Тем более обложка и название отталкивали сильнее, чем запах навоза. Ну, что сказать, а знаменитая поговорка «не суди книгу по обложке» никак не трогала ее. Сама же девушка, когда хотела уже убрать книгу куда подальше, почему-то захотела спасти положение. Дала книге еще один так называемый шанс. Решила почитать аннотацию. Краткое описание её опять-таки не слишком заинтересовало, зато пролог, который находился сразу же на следующей странице, более или менее приглянулся. Вздохнув, Люси все же решилась ее прочитать. Делать и так нечего, а спать все никак не хотелось.

***

На следующий день Люси проснулась оттого, что Вайс светил ей фонариком в глаза, как это было обычно. Эх, а ведь снился такой хороший сон, будто она в каком-то волшебном мире и было ей там так хорошо, так легко. А главврач взял и разбудил девушку, бессовестно прерывая столь прекрасное явление. Да еще и в глаза как будто песка насыпали. Несомненно, это все из-за того, что всю ночь она читала книгу «Океан безмолвия», которая с каждой страницей становилась почему-то интересней и интересней. — И вам доброе утро, Вайс-сенсей, — пробормотала блондинка, приподнимаясь на локтях. — Мне снова надо принять какие-то лекарства? — Нет, — помотал головой он, мягко улыбнувшись. — Вообще-то, ты и так здорова. Тебе останется только в домашних условиях принимать каждый день один раз по таблетке, чтобы приступы не учащались. А так… хоть сейчас выписывайся. Хартфилия, услышав, что скоро выписываться, как-то странно улыбнулась. У нее были двойственные чувства. В большей степени она была, конечно, рада таким обстоятельствам, но мысль о том, что ее ждет дальше, лишь отталкивала. Эвклиф поспешил же оборвать надежды Люси сразу же: — Но выписать тебя сейчас значит обречь мир на уничтожение, — произнес мужчина с небольшой иронией. — А если серьезно говорить об этом, то ты и сама прекрасно понимаешь, почему тебе лучше остаться здесь. — Да, — кивнула девушка, вспоминая тот день, когда она чуть не выпрыгнула из окна в надежде уйти от всех своих проблем. — Тем более, — он взглянул на часы, что были на его левой руке, — буквально через час придет твой личный психолог. А что насчет выписки…Флер рекомендует отпустить тебя через дня два-три. Это было сказано сегодня утром. Кажется, первая ваша беседа прошла весьма интересно. — Ну, если я скажу, что совсем бесполезно, то, наверное, совру, — улыбнулась она. — Вечно ты в своей этой неблагодарной манере. Что насчет твоего отца, Люси, — она сразу же напряглась и взглянула на главврача с неподдельным интересом и страхом, — так ему я рассказал лишь долю правды. Первое, ты сидела на подоконнике, потом вошел я, громко хлопнул дверью, и ты, будучи в наушниках, испугалась, вздрогнула, телефон так и выпал у тебя из рук. Остались лишь наушники, — мужчина вытащил с невозмутимым лицом из кармана халата устройство для прослушивания звуковой информации и отдал пациентке. — Скоро Джудо-сан выплатит неустойку пострадавшему водителю автомобиля. Второе, главный помощник твоего отца сразу же заподозрил неладное. Все же один из них знает всю ситуацию в целом, но он пообещал подумать над моим предложением — скрыть правду от Джудо-сана. — Локи? Хорошо, что узнал именно он, а никто другой. Это единственный, кто не задумывается о деньгах, положении и обо всей другой чепухе. Он ничего не расскажет, в этом я уверена на все сто процентов, — уверенно заявила Хартфилия. — А вот попадись вам Феликс, тот, что в черных очках и с лысиной на макушке, дослужившийся лишь до второго помощника моего отца, совсем не считается с чувствами других. Ему все равно, главное возвыситься в глазах моего отца, а когда он переживает обо мне в его присутствии, так это чистой воды актерство, ибо я-то знаю, что Феликс меня терпеть не может, он этого даже не скрывает, когда мы остаемся наедине. — Вечно тебе везет, — усмехнулся врач, поправляя очки. — Ладно, я тогда пойду работать, а ты оставшиеся полчаса проведи с максимальной пользой. Главное, из окна случайно не выпади, хорошо? — Ой, полно вам язвить, Вайс-сенсей, — нахмурилась Хартфилия, раскрывая книгу на странице, на которой остановилась в прошлый раз. Эвклиф с нескрываемым удовольствием наблюдал за ее сосредоточенным взглядом, в котором читалось еще и нетерпение. Все же книги иногда влияют на нас положительно, сделал вывод он, раз Хартфилия сейчас за несколько секунд забыла о его существовании и погрузилась в свой таинственный, интересный мир. Тридцать минут для нее пролетели, как тридцать секунд. Настолько книга захватила ее, что не хотела отпускать до самого конца, но ничего не поделаешь, надо было временно закончить, ибо пришла Флер Корона — психолог Люси Хартфилии. Они поговорили сравнительно недолго, около двух часов не стихали разговоры о будущем и настоящем. Эти разговоры ее совсем не напрягали. Говорила девушка о своем будущем спокойно, размеренно, четко понимая, что ее ждет. Будто бы она смирилась. А глаза ее какие, думала Флер, темные и бездонные, смотришь в них и совсем не видно дна, будто зияющая бесконечность. Ей раньше совсем не доводилось встречать людей с такими выразительными карими глазами. А для Люси ее психолог — одна большая книга с черной обложкой и красивыми золотыми узорами, прочно закрытая на замок. Порой в ее устрашающем взгляде красных глаз мелькало понимание и сожаление, но быстро, будто бы Флер пыталась скрыть это, воцарялся лишь профессиональный интерес. Она, скорее всего, пыталась скрыть свою личную заинтересованность в данном вопросе, подумалось Хартфилии. Но больше на эту тему ей рассуждать совершенно не хотелось. У каждого в голове свои тараканы, почему же она должна их всех рассматривать? Будто своих у нее совсем не хватает. Люси Хартфилия сейчас переполнена до отметки «максимум» этими самыми тараканами жизни. А когда разговор был окончен, психолог посоветовала ей найти себе вторую половинку, на что Люси только закатила глаза, не стесняясь присутствия взрослого человека. А Флер приятно улыбнулась, прожигая своим обеспокоенным взглядом пациентку, вышла из палаты, направляясь прямиком в кабинет Вайса, чтобы отчитаться.

***

Стинг был в своей палате и смотрел в потолок, когда к нему нагрянули «обстоятельства». Старшая медсестра, Уртир Милкович, которая все делала четко и по времени, неожиданно ввалилась в царские покои Эвклифа и начала что-то там говорить о помощи. В общем-то, она была известна тем, что никогда не опаздывала, все делала вовремя. Но ее строгость порой отталкивала людей. Однако утверждать, что строгой она была со всеми, означало показать полное незнание Уртир, ибо пациенты все её обожали. По их рассказам, старшая медсестра очень добрая и справедливая женщина, не страдающая отсутствием пунктуальности и этим завоевывающая симпатию. — Что вы сказали? — очнулся вдруг Стинг от своих мыслей, нагло развалившись на кровати перед ней. Он ведь даже не попытался встать и проявить хоть каплю уважения к старшим. Уртир уже особо не реагировала на такой своеобразный жест приветствия, просто проигнорировала выходки Эвклифа. — Я сказала, что ты должен помочь нам сегодня, понятно? — терпеливо донесла до него она всю суть своего прихода. — Это понятно, иначе сюда вы просто так не заявились бы, — произнес блондин, важно размахивая руками. — Мне интересно, как надо помочь и чем. — Ты умеешь играть на скрипке, поэтому сделаешь небольшое выступление для детей, которые больны раком. Отказы не принимаются, — Эвклиф хотел было возразить, но его оборвали, даже не дав сказать. — И отговорки типа не умею, не могу, оставь себе. Вайс-сенсей поведал мне о том, что ты отлично играешь на ней даже с закрытыми глазами, — Уртир злостно усмехнулась, в полной мере отомстив за унижения этому мальчишке. А парень только вскочил с постели и раскрыл рот в удивлении. Это что же получается…отец, который вечно любит хвалиться достижениями своего любимого сына, своей болтовней только жизнь ему усложнил? Эвклиф только громко застонал и лег обратно в кровать, укрываясь одеялом с головой. — Спрятаться не получится. Скрипку я тебе позже принесу, чтобы ты прорепетировал на улице некоторые композиции, которые я сейчас распечатаю из интернета. Ты же у нас с закрытыми глазами умеешь играть? — вопрос был явно с подвохом, а иначе бы Уртир не улыбалась бы так, будто выиграла миллион на прошлой неделе. — Отец наврал! Я вообще только на фортепиано играю! — воскликнул в сердцах Стинг, откинув одеяло. Парень с отчаянием взглянул в ехидные глаза старшей медсестры. — Зачем спрашиваете, если и так все без меня знаете? — отчаянно произнес он. — Значит, можно композиции и посложнее выбрать, — послышался еще один стон. — Жду тебя около трех во дворе больницы у статуи Гиппократа. Все равно ты лежишь тут целыми днями и тебе уже, видно, делать нечего. После этих слов Стинг как-то напрягся, но виду, что ему стало мерзко на душе, не подал. Всё же срываться на невинном человеке как-то неправильно.

***

Блондинка снова взяла книгу в руку и раскрыла её на нужной странице, бережно проглаживая самую середину. Дойдя до восемнадцатой главы, она удивленно посмотрела на маленький рисунок в самом верхнем углу страницы, почти над прологом. Расплывающиеся часы. Цифры были все на месте, но стрелки, по всей видимости, лежали рядом, отломленные и все изогнутые, а круглая форма циферблата растекалась, как в знаменитых картинах Сальвадора Дали. Сначала Люси подумала о том, что человек, который нарисовал это в книге, совершил какой-то страшный грех. Но потом поняла, что в этом есть какой-то свой таинственный смысл, прочитав эпиграф: «Мамин голос. Это первое, что я помню, когда открыла глаза. Моя чудесная девочка. Ты вернулась к нам. Она ошибалась». У каждого свои тараканы, но Хартфилия почувствовала, как начала постепенно проникаться этими строчками, рисунком. Она чувствовала некое родство с автором рисунка. Будто что-то у нее и того человека есть общее. Да, именно. Общая проблема. — Люси, можно? — робко заглянула в палату Леви, а за ней, шепотом споря, появились Нацу и Гажил. Эта троица, казалось ей, уж точно неразлучны, как три мушкетера. Блондинка одобрительно кивнула и улыбнулась. Они зашли, столпились у самого входа, не зная, что сказать или сделать. МакГарден неловко переминалась с ноги на ногу, Гажил пытался скрыть за маской безразличия то, что ему крайне неловко быть в таком молчании, а Нацу был простым человеком, он ничего не пытался скрыть, смотрел на нее глазами, полными переживания и сочувствия. И Люси думала, это он намеренно показывает свои чувства или просто простак, не умеющий их скрывать. Вот сиди теперь и думай, что из себя представляет Нацу Драгнил. Почему-то сразу всплыли слова ее психолога: "Найди себе уже любовника. Может, жизнь хотя бы на мгновение поменяется в лучшую сторону?" Хартфилия даже не смогла удержаться и усмехнулась, чем вызвала недоумение друзей. Нацу Драгнил? Почему бы и нет. Он симпатичный, и даже очень, с отличным телосложением. Мог бы считаться идеалом мужской красоты, если бы не розовые волосы… Впрочем, они придавали ему какой-то своеобразный шарм. Можно было посчитать решающим то, что Люси уже смирилась как с его достоинствами, так и с недостатками. Однако при мыслях о нём как любовнике в сознании возникал лишь жирный крест. Ну не могла она с ним встречаться, видя только друга, в котором остро нуждалась. Ей казалось, что именно Нацу сможет в какой-то степени понять её и поддержать. Совсем как Леви. А таких друзей – один на миллион. Люси похлопала рукой по кровати рядом с собой, как бы подзывая Леви. Блондинка одобрительно улыбнулась подруге, скрывая свою грусть. Но все же девушка была рада видеть пианистку именно сейчас. Казалось, что с их последней встречи, разговоров по телефону и обсуждений всех проблем касательно школы прошло несколько месяцев – так она по ней соскучилась. А Леви, обманутая ее обворожительной улыбкой и глубоким как бездна взглядом, подбежала и со слезами на глазах обняла подругу. Гажил и Нацу могли только радоваться такой возникшей идиллии. — Леви, не плачь, со мной же все в порядке, — мягко похлопала блондинка ее по спине. — Что это вообще за дела? Что за сообщение, которые ты мне прислала? Почему не отвечала на звонки? — тараторила МакГарден, засыпая Хартфилию вопросами. – Ох, Люси, я так волновалась! Меня ведь еще даже не пустили к тебе в палату, сказали, что можно будет только сегодня. — Ой, погоди ты тараторить, — рассмеялась девушка. — Представляешь, сижу я на подоконнике, пишу тебе сообщение и параллельно слушаю музыку, вдруг входит Вайс-сенсей в палату, хлопая дверью, я испугалась, и телефон такой выпадает из рук, протаранив машину, стоявшую на парковке. Вот так вот я лишилась своего телефона. Только наушники остались. Теперь отцу еще предстоит за меня отдуваться. Ну, ничего, с кем не бывает. Леви как-то недоверчиво на неё посмотрела. Что-то не верилось в явно сочиненную историю. Было неприятно подозревать Люси во вранье, но если она действительно солгала, значит, пока это было необходимо. — Слава Богу, с тобой все нормально, — вздохнула МакГарден и еще раз обняла ее. — Кстати, — шмыгнула носом, потянувшись к сумке, — я тебе конспекты по всем урокам принесла. Делала несколько дней для тебя. Тут же и готовые домашние задания, чтобы ты их разобрала и переписала. Кстати, вот из дома притащили специально для тебя твои тетради. Джудо-сан любезно подослал Локи. — Ох, я ведь даже и не думала об учебном процессе за эти дни, — закусила губу блондинка, с ужасом просматривая несколько страниц с заумными словами. — Ты здорово выручила, сделав за меня домашнее задание. Что бы я без тебя делала? — Ты должна мне много шоколада, — улыбнулась Леви, приподняв правую бровь. — Вообще-то, если быть честной, недавно ездили параллелью в поход на три дня. Так я Гажила и Нацу загрузила этой темой. Не только я делала твое домашнее задание. Их вклад в это дело проверен, не волнуйся, хоть на вид они и глуповаты, зато умненькие какие. Люси хихикнула, посмотрев на выражение сильного раздражения лицо Гажила. Нацу особо не переживал по поводу высказывания Леви, покорно промолчал, но несколько нахмурился. — Зато ты мелкая, — ничего лучше не придумал Гажил. Надо было видеть в тот момент убийственный взгляд МакГарден, от которого Редфокс заткнулся сразу же. — Люсь, тебя когда вообще выписывать собираются? — спросил Драгнил, задумчиво уставившись на книгу, которая лежала у нее на коленях все это время. — Хм, сложный вопрос, на который нет однозначного ответа. Но Вайс-сенсей пообещал уже через два-три дня. — Ух, даже не верится! — счастливо воскликнула синеволосая, посмотрев на время. – Ой, дорогая моя, мне надо бежать на дополнительные. Попрощаемся, так как не успею еще раз к тебе сегодня заявиться. — Так, погоди, — отложила Хартфилия книгу, встала с постели, надев тапочки, и вышла вслед за ребятами, — я вас провожу. Мне разрешили гулять теперь на свежем воздухе. — Это хорошо. Свежий воздух всегда полезен, а тебя аж больше недели никуда не выпускали! — возмущенно произнесла МакГарден, вызывая лифт нажатием кнопочки. Рассматривая своё отражение в зеркале, что находилось в лифте, она почему-то только сейчас обратила внимание, какие у её подруги тёмные круги под глазами и усталый вид. Но ничего не сказала, не имея особого желания разговаривать в лифте. Возникал вопрос, что именно сказать, при этом недосказанность чувствовалась чётко. Не проходило ощущение, что обманули, одурачили как маленького ребёнка. Встала напротив револьверных дверей, потом ловко заскочила в пространство вместе с друзьями, и они оказались на улице. Несмотря на весьма солнечную погоду, тепла не наблюдалось: всё же был еще май - поэтому Люси поежилась. Синеволосая криво улыбнулась. — Давай быстрее нас проводишь и заскочишь в палату за кофтой. А то уже вся замерзла. — Все нормально, — улыбнулась девушка. Леви жадно ловила каждое слово своей подруги, спрашивала о том, как она чувствовала себя все это время, находясь в больнице. Пианистка не посещала её больше недели, так как врачи не желали ее пускать, ссылаясь на что-то серьезное. Она так соскучилась, что не давала и малейшего шанса заговорить Нацу или Гажилу. Сегодня только она будет разговаривать с ней, потому что все время по ней скучала. А парни особо не хотели, их устраивало вот так вот идти и слушать их болтовню. Уж лучше так, чем идти в полной тишине или самому пытаться поддержать разговор. https://vk.com/author_moka?w=wall180922919_313 Проходя мимо памятника Гиппократу, Люси вдруг остановилась, услышав звук скрипки. Повернув голову на чудесный манящий звук, она увидела парня, который стоял и великолепно играл на инструменте. Подле него на скамейках расселись дети все в больничных одеждах и медицинских марлевых масках. На их плечи были накинуты куртки, а на головы капюшоны. И она удивилась. Очень сильно удивилась. Ей завладело желание увидеть лицо музыканта, но получилось разглядеть лишь профиль и блондинистые волосы. Парень, который играл чудесную мелодию, показался Люси каким-то загадочным и необыкновенным на ее фоне. Дети внимательно слушали его игру, и глаза их сияли от восхищения. А сама девушка совсем не замечала за собой, что открыла рот и глаза от удивления. — Ничего себе! — воскликнула Леви, сделав из большого и указательного пальцев круги. Она подставила их к глазам, будто смотрела в бинокль. — Это же знаменитый пианист! Стинг! Вот это повезло так повезло! Только странно, что он сейчас играет на скрипке. И странно то, что сам он в больничной одежде, — произнесла МакГарден, задумчиво уставившись в его сторону. Она вдруг резко посмотрела на часы и охнула. — Прости, Лю, мне пора бежать! Леви чмокнула ту в щеку, обняла напоследок и только потом галопом понеслась в сторону выхода вместе с Гажилом и Нацу, который на бегу помахал ей рукой. Но девушка уже не видела этого жеста прощания, как и то, что Леви на несколько секунд остановилась, посмотрела на нее, и ехидно улыбнулась. Хартфилия не замечала даже холода, ибо всем существом она взволнованно слушала мелодию, что слышалась во дворе. Сев на дальнюю лавочку, блондинка поморщилась и погладила правой рукой левое плечо, поежившись от холода. Тело ощущало непогоду, а вот разум был далеко от этого места. Она прикрыла глаза и выдохнула, позволив себе погрузиться в мир музыки. Для Люси все же слышать скрипку со стороны было как-то странно, ведь она всегда играла только сама. А сейчас…девушка почувствовала какую-то невероятную легкость, будто бы освободилась от неких оков. Но слезы почему-то все равно побежали по покрасневшим от холода щекам, однако она этого даже не заметила. Все же для неё, для Люси Хартфилии, не было ничего лучше, чем скрипка. Никакой другой инструмент не способен выразить в полной мере всю глубину переживаний. Как и сейчас. Аве Мария прекрасно погружала в мир грусти и печали. Так душевно играл парень это произведение, что казалось, будто в настоящий мир ей не вернуться, пока мелодия сама не оборвется. … Закончив играть, Стинг улыбнулся детям, почувствовав с ними родство, только он прожил двадцать три года, а они всего-то пять-десять лет. Жизнь, однако, справедлива не со многими. Казалось бы, в чем провинились дети? Они ведь даже жизни не повидали еще, а на их хрупкие плечи уже свалилась такая тяжелая болезнь как рак. От своих мыслей парень поморщился, глядя на то, как их уводят воспитатели обратно в палаты, и на то, как они оборачивались и смотрели на него грустными глазами. И так стало ему больно и противно. Но парень мог только улыбнуться в ответ. Повернувшись, он увидел Люси Хартфилию, которая сидела на скамейке с закрытыми глазами и синими губами. Он ее с самого начала увидел, просто изредка поглядывал на то, как в такт его мелодии девушка смешно вертела из стороны в сторону головой. А слезы почему-то так и не останавливались. Красивое лицо без косметики, белоснежная кожа, почти как молоко. Аккуратный маленький носик, тонкие губы синеватого цвета, по щекам неторопливо текли слезы, средней длины ресницы и изящная длинная шея, ярко выраженные ключицы. Блондинистые волосы, которые ближе к корням чуть темнее, кажется, они быстро выгорают на солнце, невольно подумал Эвклиф, стоя прямо перед ней. На самом деле ему было все равно. Он не хотел садиться сейчас с ней рядом, не хотел поддерживать ее. Блондин пытался уговаривать себя, что никаким боком девушка, сидящая напротив, его не интересует. Но тогда почему Стинг наблюдал за ней неотрывно все свое выступление? Почему он так хочет согреть ее синеватого цвета губы? Почему хочет стереть с щек слезы? Почему она так его заинтересовала? Почему он хочет помочь ей? Столько вопросов, что Эвклиф чуть было не развернулся, но им двигал инстинкт, доселе невиданный ему. Парень сел с ней рядом и снял с себя кофту, накинув на её хрупкие плечи. Она сразу же открыла глаза, будто бы резко очнулась ото сна. Повернув голову в сторону, Люси встретилась с голубыми глазами не пойми откуда взявшегося парня. Глаза такие глубокие и светлые, проницательные, что хочется невольно отвернуться, но не можешь. Они поглощают тебя, тянут за собой в самую глубь. — Здравствуйте, — улыбнулся парень. — А-а, — пробубнила блондинка и отвернулась, смотря на свою обувь, — здравствуйте. — Вы замерзли, я одолжил вам свою кофту, если не против. Было жалко смотреть на девушку, которая замерзает, да еще и плачет, смотря на то, как я играю, — произнес Эвклиф, чем немного смутил Люси. Плачет? Она начала хаотично, дрожащими от холода руками вытирать слёзы. Потом вздрогнула и застегнула кофту на все пуговицы, не заталкивая руки в рукава. Так было намного теплее. Кофта была мягкой и все еще теплой. — Спасибо, — осторожно поблагодарила она. — Прошу прощения за предоставленные неудобства. А вы как? — Хартфилия своими грустными и красными глазами взглянула на него. Ведь парень тоже был в больничной одежде, а Люси, получается, забирает у него последнюю теплую вещь. — У меня горячая кровь, — отшутился блондин, помахав рукой. — Могу ли я узнать причину ваших слез, Люси? — Откуда вы… — всего на мгновение девушка удивилась, но потом вспомнила, что человек перед ней — известный пианист. И его имя — Стинг, — ладно, это неважно. Раз уж вы знаете мое имя, Стинг, то можно и на «ты». А вот он удивился и очень сильно. Музыкой он перестал заниматься уже давно, но вряд ли она, скрипачка, помнила какого-то там пианиста. Это просто невозможно. Ей кто-то рассказал. Или она сама поинтересовалась, увидев его где-нибудь. Но этот вариант тоже маловероятен, потому что если уж она его бы и заметила, то и он бы заметил ее. — Хорошо, но знакомство получается каким-то неправильным. Давай на мгновение вернемся в прошлое? — улыбнулся он и протянул руку. — Меня зовут Стинг. А тебя? Люси смотрела на него и думала о чем-то своем. Протянув руку, Хартфилия почти коснулась его пальцев, но остановилась. Кем он себя возомнил? Пришел, бесцеремонно нарушил ее одиночество и хочет познакомиться. Слишком добрым он ей показался. Смотря на него, будто видишь себя в отражении. Может, и он увидел в ней себя? Этот парень еще пожалеет, что захотел с ней познакомиться, думалось ей, у него точно будут неприятности. Зачем ему нужна такая? Но все сомнения развеял сам парень, буквально схватив ее за руку. У него были большие и теплые ладони, длинные пальцы. И такой добрый взгляд. А улыбка у него словно самый красивый в мире цветок. Чем-то он ей напомнил Нацу. Улыбкой? Безусловно. А может быть, и взглядом? Нет. У нового знакомого они были намного светлее и глубже, и что-то находилось на самом дне непонятное, темное и загадочное. Знакомое. — Люси Хартфилия, — представилась блондинка, оборвав молчание. Он снова широко улыбнулся ей. И как у него получается такая широкая искренняя улыбка? Что интересно, при этом она была с нотками грусти, будто парню совершенно этого не хотелось. — Приятно познакомиться. — Ты плакала, потому что «Аве Мария» растрогала тебя? — спросил он, посмотрев вдаль. Хартфилия смогла только кивнуть и закусила верхнюю губу. Эвклиф подметил эту ее особенность и сразу понял, к чему это. Она хотела снова заплакать, но перед ним просто не могла. — Послушай, если тебе плохо — плачь, чувствуешь радость — смейся. А если чувствуешь, что отчаяние подобралось слишком близко к твоему разуму — кричи. Держать все в себе — вовсе не героизм. Тебе сейчас тяжело, я знаю. Это видно по твоему лицу, — он умолчал, что видел наяву все ее страдания в тот день, когда отец спас ей жизнь, которую Хартфилия хотела оборвать по собственной глупости. — Ты ведь ни в чем не виновата. Ее губы и пальцы предательски задрожали, а глаза заслезились. Но она сдерживалась как могла, кусая язык и щеки, чтобы притупить душевную боль физической. Она глубоко вдохнула и сглотнула подступающий к горлу ком. — Откуда ты знаешь, что я не виновата? Что ты вообще знаешь обо мне? — прошептала она. Злости в ее голосе не было, просто сухие вопросы, будто заданные с надеждой на то, что этот человек знает о ней все и сейчас расскажет все, что ее интересует, поможет ей. Но на самом деле Люси понятия не имела, что Стинг знает о ней больше, чем она предполагает. — Сравнительно немного, — кивнул задумчиво Эвклиф и посмотрел в небо. — Для чего нам дана жизнь? Чтобы страдать, верно? Бог с самого начала сотворил нас для того, чтобы через страдания мы познали жизнь. А когда мы ее познаем, то умираем. Это глупо, но весьма мудро, — со вздохом произнес он. — Твое лицо… оно излучает глубокую боль и страдание. Я подумал, что у тебя точно случилась беда. Как бы я ни старался заставить себя не подходить, не приближаться, я не смог. Просто не смог, — улыбнулся Стинг, посмотрев в ее глаза. — Я все время хотел сказать тебе лишь одну фразу, которая не давала покоя все это время. … — Ты не одна. Всего одна фраза, всего один короткий взгляд, одна еле заметная улыбка, а какой фурор! Люси сначала всхлипнула, а затем буквально зарыдала, не выдержав накопившейся боли. Крикнула, прижала ладони к сердцу, согнувшись над коленями. Эвклиф только жалостливо погладил ее по спине. Со временем стоны становились всё все тише и тише, пока не перешли на хрип. Она начала задыхаться. Снова приступ астмы. Дрожащими руками Люси достала ингалятор и засунула в рот, ей немного стало легче дышать. На все это парень смотрел не без испуга и сожаления. Ему было действительно ее жалко. Между ними будто пробежала искра еще в тот момент, когда они встретились взглядом. Они уловили некое родство друг в друге. Судорожно выдохнув, она рукавом кофты вытерла слезы и уставилась на Стинга. — Тебе тоже в своё время несладко пришлось? — всего один вопрос, а Эвклиф шокировано уставился на нее. Откуда она узнала? Эта девушка видит его впервые, а вот он её – нет. Так откуда же? Парень просто не мог понять. — Это видно по твоим глазам, — ответила на немой вопрос нового друга блондинка. Стинг усмехнулся и сцепил руки. Вот уж удивила так удивила. Сказала той же самой фразой, что и он. Слишком Хартфилия хитрая и внимательная, подметил блондин. Но несмотря на то что он сказал такие слова, на самом деле, парень всегда считал, что высказывание «глаза — зеркало души» — одна сплошная болтовня. Не верил он этому. Но, видимо, людей, которые были измучены жизнью, видно сразу. И видно их именно по глубине и цвету глаз. Как-то это само собой приходит. Вот у нее такие выразительные глаза, подумал он невольно, что можно сравнить с глубокой бездной, на дне которой видны лишь страдания. Карие глаза, цвет корицы, а на дне, совсем около зрачка, крапинки бордового, кровавого цвета. Ее глаза были удивительными, ни у кого еще он не встречал такие. Или может, встречал, да только дела до них у него не было никакого? Уже и не понять. Взглянув мельком на ее обувь, то сразу понял, что пора бы и в больницу зайти. На ней были всего-то больничные тапочки, которые ну никак не согревали. — Люси, думаю, нам пора идти обратно. Ты замерзла, — та только помотала головой в знак отрицания. — Хочешь, поговорим? — Люси неуверенно кивнула, съежившись от холода. — Ты учишься? — Да, — прошептала она. — Где? — В школе, пошел последний год. — Значит, тебе уже восемнадцать, — она отрицательно помотала головой. — Нет, но скоро будет. Она же в свою очередь ему вопросов не задавала, и Стинг понял, что согласилась девушка только из вежливости. Не хотела она сейчас говорить, да и, видно, просто упрямилась, не хотела возвращаться в палату. — Я тебя провожу до палаты, — встал Эвклиф напротив нее, протянув руку. — Люси, я не понимаю всех твоих чувств, но очень сочувствую. Поэтому давай зайдем в больницу, не хочу, чтобы ты заболела. Ладно? Блондинка снова кивнула и медленно встала, не принимая его помощи, медленно побрела к входу в больницу. Медленно, словно старушка, передвигалась девушка и по больнице, совершенно отрешенным взглядом смотря вперед. И парень шел рядом, подстраиваясь под ее медленные шаги. И ничего не говорил более. Только смотрел, и ему все больше хотелось знать о ней, о ее жизни. В его длинной кофте на пуговицах, которая доходила ей чуть ниже ягодиц, Люси зашла в палату, а за ней и парень. Совсем его не замечая, девушка легла в кровать в этой же кофте и прикрыла глаза, свернувшись калачиком. Эвклиф снял обувь и потрогал ее ноги. Ледяные. Завернув их в одеяло, парень вышел, тихо закрыв двери. Вряд ли он еще не будет о ней думать. Только Стинг перестал о ней вспоминать, когда каждый раз видел в коридоре медсестру Лаки, как тут же Хартфилия заявилась сама, пришла к нему самостоятельно. Слушала его игру, погрузилась в его мир. Въелась в сознание, не хотела уходить. Сама она не подозревала о том, что творила с ним. Когда Эвклиф увидел её, то не смог отвести глаз от лица. Что-то в ней его привлекало. И не понимал он до конца, что же почувствовал к ней. Жалость или все же некую привязанность? Казалось бы, какая привязанность? Они не знакомы. Но связь между ними Стинг чувствовал ясно. И также он чувствовал то, что Люси Хартфилия навсегда застряла в его голове.