One

— Моё прошлое было, может быть, страшное, но более-менее благополучное. Джеймс, ты ведь тоже расскажешь? Ты никогда о себе никому не говорил. По крайней мере правды не говорил. — Расскажу. Всё расскажу. Но сначала хочется тебя послушать. — Да, да, — ответил Клифф. — Так вот. В детстве я жил в Польше. По иронии судьбы, как, наверное, у всех в нашей маленькой компании, родители мои были евреями. Польскими евреями. Когда началась война нас отправили в Варшавское гетто. Там я многое увидел, но ещё большего не рассмотрел, не осмыслил и не понял. Я видел людей, которые не были людьми: они были скелетами, без сил, без лица, без имени, даже уже без души.       Да, да. Все эти люди когда-то жили в мире и согласии с другими, но Гитлер решил за них, кому жить, а кому нет. Я помню, что где-то я услышал его высказывание: «Евреи — заклятые враги немецкого народа, и должны быть уничтожены. Каждый еврей, который нам попадется, должен быть уничтожен во время войны, без каких-либо исключений. Если сейчас мы не сможем уничтожить биологическую основу еврейства, евреи однажды уничтожат нас.» С тех пор я его ненавидел. Я начал понимать, что меня и мою семью отправили в гетто не за нашу какую-либо провинность, а за национальность, и все эти люди совершенно невинны. Но я ничего не мог сделать. Я был бессилен. Каждый день, может и медленнее, но вместе с остальными я голодал, угасал, терял веру и надежду и превращался в живого мертвеца.       Это продолжалось до момента, пока в нашем аду появилась та, что спасла жизнь мне и ещё многим детям. Эту женщину звали Ирен. Она работала сварщицей. Я видел, как малышей она клала к себе в сумку и уносила из лагеря. Через некоторое время очередь дошла до меня. Родители потихоньку передали меня ей, она посадила меня и ещё нескольких детей в грузовичок и увезла.       Я расстался с родителями. Я понял это только потом. Я понял, что спасён, но тогда я плакал. Я был мальчишкой и плакал, уезжая из того ужаса, в котором суждено было сгинуть моим родителям. Я помню улыбающееся лицо мамы, но со слезами на глазах, которые она пыталась спрятать от меня, когда провожала. А я всё видел. Но молчал. Я знал, что они это делают, чтобы я выжил.       Ирен отвезла нас к себе домой и там мы жили несколько недель. После нас перевезли из Польши в Белоруссию, где пока было тихо. Там меня взяла к себе мамина сестра. Она меня воспитала, дала какое-то образование, она сделала всё, что могла, для меня. Она любила меня, как мама. В сорок первом году мне было шестнадцать. Фашисты напали на Брест, и я, оставив мою названную маму, отправился воевать в русской армии.       Я понятия не имел о том, что ждет меня в будущем. Не знал даже, буду ли я жив в следующую секунду. Немцы взяли Брестскую крепость, и меня захватили в плен. Я помню, что русские солдаты сражались до последней капли крови, на последнем издыхании они нажимали на курок, и кто-нибудь из этих тварей падал замертво. Убили почти всех. В живых осталось ровно 10 человек, включая меня. Был выбор: или принять немецкую присягу, или умереть немедленно. Из 9 русских никто не принял. Их растерзали на куски. Это был леденящий кровь ужас: их не расстреляли, над ними издевались, вырывали ногти, резали ножами, кололи иглами, но сил кричать у них не осталось. Они все погибли в страшных муках на моих глазах. Настал мой черед. Я не хотел их предавать, я хотел быть с ними до конца, но что-то в тот момент остановило меня, и я сказал, что приму присягу. То ли я вспомнил глаза моей мамы. Она с мольбой смотрела на меня, хотела, чтобы я выжил. То ли я подумал, что мертвым я пользы не принесу. Я не знаю, о чём точно я в тот момент думал. С тех пор я шел вместе с немцами, надеясь, что выдастся случай сбежать от них. Так и случилось. То был бой в лесу. На нас напали русские партизаны. Я потихоньку сбежал с поля боя и пришел к ним с поднятыми руками. Кое-как объяснил им на родном польском вперемешку с английским и немецким, кто я, откуда, рассказал, что воевал в Брестской крепости, а теперь хочу перебраться через границу в американскую армию.       Почему сюда? Да потому что я не мог больше воевать вместе с русскими. Совесть меня грызла за то, что предал тех ребят в Бресте, за то, что не умер вместе с ними, за то, что остался в живых, когда они гибли, бессловесно молясь и крича от боли. Мне помогли перебраться через русскую границу. Я вернулся в родную Польшу. Варшавское гетто всё ещё функционировало. Я пробрался туда, лелея слабую-слабую надежду найти родителей живыми. Я пришел в тот барак, где когда-то жил. Всё стало только хуже: маленькие закопченные окошечки почти не пропускали свет, люди спали, кто на тряпках, кто на какой-то соломе, кто просто на бетонном полу, почти невозможно было разобрать, кто жив, а кто уже умер. И вдруг я увидел маму. Да, да, она стала такой же, как те люди. Такая же худая, словно скелет, только вот душу она, как другие, не потеряла. У неё были силы открыть глаза, когда она услышала мой голос. Но это единственное, что она смогла сделать. Я только и сказал: «Мама, я пришел», и она снова закрыла глаза. Уже навсегда. Только слез у меня не было. Она была спокойна. Я смог с ней проститься перед тем, как она ушла в лучший мир, где ждал её папа, куда когда-то приду и я. Они меня ждут.       Я выбрался из лагеря и отправился пешком по Польше, прячась в бомбоубежищах, полуразрушенных домах и окопах, чтобы меня не нашли фашисты, пересек границу Германии и направился в пригороды Мюнхена. Вот там-то меня и нашел Джеймс и его танковая рота.       Клифф замолчал. Он был совершенно спокоен. Как и все остальные. Он был для всех человеком, который сделал всё правильно, который плакал, когда надо, и молчал, когда знал, что теперь близкому человеку лучше. Дэйв встал. — Я должен немного побыть один. Он пошел в поле. Он отошел достаточно далеко, чтобы никто его не слышал, и посмотрел в небо. Комок застрял в горле, он сглотнул, стараясь не заплакать. Ни на минуту не дать себе этого сделать, он всё время вспоминал Дэвида, Марти и Ника. Он достал фото, и тут его обняли чьи-то теплые руки. Но рыжий уже знал, кто так может обнимать. Только Джеймс. — Это Дэвид Эллефсон. — сказал Масти, указывая на фото на высокого парня с приятными чертами лица и длинными прямыми волосами, стоящего рядом с ним. — А это Марти Фридман и Ник Менза. Марти был небольшого роста, у него были длинные пышные кудри. Ник обладал мягкими чертами, и у него были такие же длинные волнистые волосы. Дэйв со слезами на глазах смотрел на фото. Там были все они. Все четверо. Мастейну казалось, что сейчас не Джеймс обнимает его, а они трое. Они словно спустились с небес и закрывают белыми огромными крыльями ото всех бед и разочарований, ему хотелось повернуться и разрыдаться, но он не смел: Хэтфилд не поймет. А тот всё не отходил от него. И Дэйв дал волю чувствам. Он никогда так не плакал со смерти Ника. Никогда. Он сдерживался. И если и скатится слеза, то скупая, так, чтобы никто не видел его слабости. Но теперь в этих слезах раскрылась вся та боль, которая жила внутри Дэйва, боль потери и утраты чего-то очень дорогого, чего-то настолько важного, что без этого не представляешь себе жизни. Но война значит война. Все теряют близких им людей, и уже не остается сил на сожаление, а в душах не остается жалости, но Дэйву не нужна жалость. Ему хотелось, чтобы кто-то почувствовал эту боль вместе с ним, чтобы он мог с кем-то её разделить. И только Джеймс теперь смог разглядеть его душу, понять так, как хотелось этого рыжему. Он обнимал его, как-будто забирая себе всю боль, которую испытывал Мастейн. Хэтфилд стоял, ни слова не говоря. Он чувствовал Дэйва, как себя самого, ему казалось, что не этот парень, а он, потерял всех, кто был ему дорог. Словно у него война забрала руки, ноги, зрение, слух и голос, словно это он попал в ад, а не рыжик, стоящий рядом с ним. И Джеймсу стало казаться, что между ними есть какая-то не просто дружеская связь, но пока ни он, ни Дэйв не готовы были в этом признаться друг другу. Сейчас не хотелось двигаться, хотелось просто так молча стоять.        И Ларс, и Клифф всё прекрасно поняли. История рыжего парня поразила их до глубины души, и раскрыла чувства, которые до этого были спрятаны очень далеко и надолго забыты.        А Джеймс и Дэйв всё стояли в обнимку. Наконец, рыжик перестал всхлипывать, отошел от Хэтфилда, бережно убрал фото во внутренний карман куртки. — Прости меня. Я не должен был. — Должен. Поверь, я пойму всё, потому что очень немногие могут пережить то, что выпало тебе. Большинство просто заканчивает жизнь по собственной воле. А ты молодец. У тебя хватает сил жить. Дэйв ещё раз посмотрел на небо. — Идём, — мягко проговорил блондин. — Идём.