One

Дэйв и Джеймс развернулись и пошли обратно к лагерю. Над их головами раскинулось огромное полотно неба: темные и светлые полосы разливались по нему кляксами красок, кое-где художник поставил белые точки — облака, а потом засыпал это всё светлой-светлой пылью — солнечным светом. Под ногами колыхалось разноцветное море полевых цветов, для них не существовало войны. Они просто жили, цвели, радовали глаз. У них всегда был мир. Двое друзей вернулись к остальным. С минуту все четверо пребывали в молчании, потом Дэйв тихо сказал: «Джеймс…» Хэтфилд понял его с полуслова. — Да, да, я обещал. Только и вы мне обещайте хранить это в тайне.  — Твой секрет умрет вместе с нами, — твердо ответил Ларс. — Тогда слушайте. Во всём, что я говорил до этого, нет ни слова правды. Я сформировал свою историю по сути из ваших, правильно переложив их. Но на самом деле всё было не так. Я боялся презрения, но думаю, что вам троим меня презирать не за что. Я родился в богатой немецкой семье в Берлине. Кроме того, что мои родители имеют огромное состояние, - да, они сейчас живы — они поклонники политики Гитлера, фашизма, нацизма и всегда выступали за чистоту нации, за уничтожение евреев, за изгнание ученых и сожжение книг, словом, за любые идеи фюрера. Когда появился я, они были безумно рады, только не самому факту моего рождения, а моему виду: у меня были голубые глаза, белые волосы, такие же, как сейчас. В семье родился чистокровный ариец, это большое счастье. Всё моё детство меня воспитывали в условиях поклонения фюреру, меня водили на все парады, даже один раз я смог пожать ему руку, и вся толпа видела, как по мнению фюрера должен выглядеть высшей расы, нации, сверхчеловек, как назвал его Ницше. Я считал это правильным, думал, что наш фюрер ведет нас всех в лучшее будущее. Я был предводителем всех мальчишек на нашей улице, и когда мы собирались вместе, мы выбирали какого-нибудь еврейского ребенка и начинали над ним издеваться, сначала словами, потом мы начинали его бить, толкать, иногда доходило до того, что мы брали маленькие камни и начинали кидать в него, кидали до тех пор, пока ему не удавалось убежать от нас. Я пошел в лучшую школу всего Берлина, вся наша Йоханнисштрассе провожала меня. Я был горд. Я лучший, я чистокровный ариец, я сверхчеловек, мне дозволено абсолютно всё. В начальной школе я хорошо учился, а потом бросил. Однажды, будучи 13-летним подростком, я как обычно шел домой из школы. Вдруг я услышал крик девушки из переулка и побежал туда. Пара людей в форме схватили её и пытались изнасиловать. Я ударил одного портфелем по голове, а второго ногой в живот. Пока они приходили в себя, я схватил её за руку, мы убежали оттуда. Мы шли по Фридрихштрассе. Девушка рассказывала, что она из еврейской семьи, и над ней часто издевались одноклассники и солдаты, но такое было впервые. Она рассказала, как живется теперь таким семьям, как та, в которой жила она. В тот момент я открыл для себя новую жизнь и новые истины. Домой я вернулся другим. Родители прочили мне большое будущее, ведь я лучший, я — идеал, я — человек высшей расы. Только теперь я понял, что никакой я не сверхчеловек. Я обычный. Такой же как остальные. И границ между расами быть не должно. Я начал постоянно ругаться с родителями, я уходил из дома, бил посуду, понемногу разрушал весь дом. В 39 году мне было 15, но родители, уже долгое время считавшие меня предателем и ненавидевшие меня, отправили меня в армию, в напутствие сказав, что надеются на то, что такая крыса, как я, умрет в первые же дни. Как они ошибались. Мне пришлось участвовать в нападении на Польшу, охранять Варшавское гетто и долгих три года наблюдать зверства фашистов. Думаю, не стоит говорить, каким ужасом это было. Потом мы напали на Францию, но я сбежал из армии. Я обосновался в Париже и прожил там год. Немецкую форму выкинул, кое-как заработал денег, снял маленькую комнату на чердаке, написал родителям пару писем, хотелось позлить их, мне пришел гневный ответ, и стал ждать своего часа. Год тёк медленно и спокойно, хотя Франция была захвачена, но в Париже можно было прожить. В конце сорок третьего американские освободительные войска подошли уже достаточно близко. И я покинул Париж отправившись навстречу им. В эту дивизию я попал рядовым солдатом, нашему командиру я рассказал то, что сейчас говорю вам троим. Он проникся ко мне уважением и доверием. Мы шли через перевал на границе Франции и Германии. Отряды СС напали на нас с воздуха, мы отстреливались, у меня в распоряжении была зенитка и еще два человека, отданные под моё командование. Мы сбили три вражеских самолёта, больше всех из дивизии. Командир в том бою погиб, и мне выпала честь руководить дивизией, как отлично проявившему себя бойцу. Командира мы похоронили там на перевале. А с тех пор идём по Германии, медленно занимая немецкие города и приближаясь к Берлину. Сначала к нам присоединился Ларс, а через месяц Клифф. Четвертый, кто воевал вместе с нами на этой машине, Кирк Хэммет, погиб в очередном бою. Его место займешь ты, Дэйв. Боюсь только, тебе будет не по себе, когда ты попадешь в его отсек, потому что… Там ничего не тронуто. Ты увидишь. Послезавтра мы должны двигаться дальше, а сегодня и завтра пройдут последние сборы. — Джеймс закончил, а трое слушателей сидели в некотором недоумении и удивлении. Такого они не могли представить о Джеймсе. Он воевал исключительно за свои принципы, дома его не простили родители, он воевал против своей Родины, ненавидел её и правительство. Он был человеком без крова, по сути без прошлого, и без будущего. Страницы своего прошлого он зачеркнул черным карандашом и редко брал теперь ластик, чтобы стереть черту, а страницы его будущего ещё белые, он напишет их позже, но пока они ведут его в никуда, потому что даже вернуться ему некуда. И он так спокойно и сдержанно говорит об этом, понимая, что некоторые листки могут так и остаться белыми, потому что какой-нибудь один окрасится кровью, его кровью, и он не боялся этого. В то же время Джеймс всматривался в лица своих друзей: они были задумчивые, но не мрачные, немного напряженные и встревоженные, и в то же время уверенные. Уверенные теперь в том, что они пойдут с Джеймсом до самого конца, до самой смерти или конца войны, до самого последнего боя. Через некоторое время оцепенение спало, все четверо переглянулись и встали. Их ждали дела.