One

Дэйв проснулся от того, что кто-то держал его за руку. Рядом сидел Джеймс и мечтательно смотрел ввысь. Солнце начинало садиться. Небо окрашивалось в рыжие, нежно-розовые, а около линии горизонта в красные тона. Уже минут через десять картина изменилась: ближе к земле кто-то разлил лиловые и фиолетовые краски, чуть выше всё ещё алели красные полосы, а рыжего осталось совсем мало, лениво плыли пепельные облака. Природа была как никогда спокойна, но в то же время словно каждую минуту готовилась к нападению. Дэйв стал украдкой рассматривать Хэтфилда. Это был высокий молодой человек, волосы пшеничного цвета красиво обрамляли чуть проступающие скулы, длинную шею, загорелые плечи, небесно-голубые глаза смотрели куда-то вдаль, ему было 20, а взгляд, серьёзный и уставший, никак не соответствовал возрасту. Тонкие губы были искривлены в лёгкой мечтательной улыбке. Он думал о чём-то явно для него приятном. Может о том, что скоро кончится война, может, о своей будущей жизни, а, может быть, о Дэйве… Да, Джеймс думал именно о нём. Ему нравился этот рыжий парень. До безумия нравился. Ранимый, но сильный, несчастный, но великодушный. Он был так красив в тишине заката, ведь Джеймс тоже поглядывал на Мастейна пока тот не видел. Карие глаза источали доброту, лёгкую грусть, и в то же время смотрели немного дико, таинственно и загадочно, словно уводя за собой в глубины истерзанной души этого молодого человека, уголки красиво очерченных губ были слегка приподняты, рыжие волосы падали на бледные плечи, грудь и спину. Вдруг взгляды их встретились. Оба покраснели и отвернулись друг от друга. Хэтфилд отдернул руку. Через минуту Дэйв снова повернулся к нему, добродушно посмотрел и улыбнулся. Джеймс осторожно обнял его. Дэйв прижался, обхватил руками покрепче и замер. Блондин зарылся носом в рыжие волосы. Они поняли друг друга без слов и не желали сейчас ничего большего. Они поняли друг друга, потому что были до жути разные и до неприличия похожи. Один не был прощен родителями, не имел хороших друзей, а второй потерял всех и вся. Один никогда не плакал, а второй истратил все слёзы держа на руках умирающего близкого человека. Каждый был несчастен по своему, а вместе они успокаивались, и хоть ненадолго нежное, ласковое счастье охватывало их. Тихо-тихо они сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели в ночное небо, на котором зажигались первые звёзды. Они были похожи на маленькие блестящие жемчужины. Чья-то неловкая рука вечером рассыпала их по небосводу и теперь этому кому-то придётся всю ночь их собирать. К утру соберет. А следующим вечером опять рассыпет. Растяпа. Но ведь это так красиво. Утром вся дивизия собиралась двигаться дальше. Укрепления, навесы в оперативном порядке, окопы превращались исключительно в заминированные ямы. Бойцы рассаживались по машинам. Война вступила в свои законные позиции, раскинув черные крылья над миром. Пора двигаться дальше. Джеймс громко отдавал приказы. В нем не осталось ни капли вечерней нежности, собственно как и в Дэйве. Тот беспрекословно выполнял все требования своего командира. Они оба понимали, что сейчас не до того. Важнее незаметно продвинуться как можно дальше. Наконец, всё было готово, и танковая колонна двинулась в путь. Они двигались вдоль леса, переговариваясь между собой, над чем-то шутя и смеясь. Справа глухой лес, слева степь уже была не такой приветливой, иногда она сменялась какими-то разбитыми тропками или дорогами пошире. До ближайшего города ходу было три дня. Хэтфилд надеялся, что они не встретят по дороге немцев. Иначе придется разбивать лагерь и пережидать день или два. Шли они тихо и даже немного расслабились, хотя в любой момент ждали подвоха. Вдруг раздался выстрел, и командир второго танка в колонне рухнул без чувств. Реакция Джеймса была молниеносной. Один выстрел, второй, третий. В лесу что-то ухнуло, простонало и с глухим стуком шлёпнулось на землю. Колонна остановилась. Хэтфилд спрыгнул и быстрым шагом направился в лес осматривать добычу. Ларс, Клифф и Дэйв побежали за ним. И если Ульрих и Бёртон отнеслись к увиденному более или менее спокойно, то у Мастейна был шок. На земле лежало трое мальчиков. Совсем еще маленькие, на вид им было лет десять. Они были грязные, тощие, одеты в какие-то оборванные тряпки. Двое распластались на земле. Глаза их навсегда закрылись, и жизнь уже больше не теплилась в жалких телах. Один из них был ещё жив. Он с трудом дышал и выжидающе смотрел на Джеймса. Не умоляюще, а именно выжидающе. Он не молил о пощаде, лишь смиренно ждал своей участи. Хэтфилд подозвал к себе Дэйва и вложил пистолет ему в руку. — Стреляй. — Джеймс, ты с ума сошёл! Он ребёнок! Я не могу. Нет. Я не трону его! — Ты видел, что этот ребёнок сделал?! Он фашист! Он послан, чтобы убить тебя! Они помогали убивать твоих друзей, твою семью! — НЕТ! НИ ЗА ЧТО НА СВЕТЕ! — заорал Мастейн. — Он всё равно умрёт. Только, если ты выстрелишь, он умрёт без мучений. — Нет. Джеймс забрал пистолет. Он глянул на Дэйва и, убедившись, что тот смотрит, выстрелил. Мальчик вздохнул последний раз, и сердце его остановилось. — Пошли. — строго сказал Хэтфилд. — Мы не похороним их? — Нет. — Джеймс, да ты же не такой, как они. Это не по-человечески. Давай хотя бы в одной могиле, но похороним их. Хэтфилд вздохнул и взглянул на Дэйва. Тот умоляюще смотрел на него. — Несите лопаты. — приказал он. Вчетвером они выкопали глубокую, широкую могилу и сложили туда тела ребят. Мастейн помнил одну молитву, которую он читал, хороня друзей. Он тихо шептал её, засыпая землёй трупы. — Пошли. — снова приказал Хэтфилд, когда погребение было окончено. Командир второго танка был похоронен тут же остальными бойцами. Все вернулись по машинам, и колонна продолжила движение. Дэйв ехал и молчал. Он думал об этих ребятах и о том, что не смог выстрелить. Он не мог быть таким жестким, непреклонным, как Джеймс. Наверное, потому Хэтфилд и стал командиром. В военном деле он был словно выплавлен из стали, а сердце сделано из камня. Голос его звучал четко и уверенно, отдавая металлическими нотками. Дэйв понимал, что он никогда таким не станет. Просто потому что он не такой. Характер у него не такой. Он может быть и жестоким, и сурово относиться к делу, но сейчас он не мог выстрелить и убить пацана. Ну не мог. Тот так смотрел на него. Не то с мольбой, не то, ожидая своей участи, не то зло, надеясь умереть с честью и побыстрее. Мысли Масти переключились на судьбу троих ребят. Больше всего его пугало, что их было трое. Словно каждый умер за Марти, Дэвида и Ника. И снова Дэйв ничего не смог сделать, он снова испугался. А, может, если бы он убил их, то чувствовал себя ещё хуже. Ведь они — дети. Вроде бы невинные создания, но их действительно послали убить его, убить Джеймса, забрать их души и жизни. Ситуация была тяжёлая, давящая и гнетущая. Джеймс смотрел на Дэйва, который сидел ниже, чем он. Хэтфилд понимал, что он был жесток, и что Мастейн совершенно не понял его, но это война. Или ты, или тебя. Хотя это по жизни так. Или ты будешь управлять своей жизнью, или жизнь раздавит тебя. Но как говорил небезызвестный читателю Воланд на Патриарших прудах Берлиозу: «Разве можно управлять своей жизнью? Если Вы, скажем, сегодня вечером попадёте под трамвай, это Вы так сами собой управили?» И действительно. Ведь никто не знает, что с ним будет в следующий момент. Единственное, что мы в состоянии сделать, так это при данных условиях принять приближенное к правильному решение. А чтобы его принять, нужно уметь оценивать плюсы и минусы. Конечно, те ребята не умели этого делать и самоотверженно сражались за свою страну. За Германию. Они знали, на что шли, а Джеймс всё сделал правильно, хоть и жестоко по отношению к тому мальчишке и Дэйву. Хотя… К Дэйву да, но к мальчишке… Он бы умер. Джеймс попал ему в желудок. Ему оставалось жить минут пятнадцать, а потом он бы умер от мучительной боли, потому что кислота попала бы под грудную клетку и начала повреждать органы. Так что по сути Хэтфилд избавил парня от мучений и предоставил ему легкую смерть. Но смерть… Он принес ему смерть. А скольких он в принципе убил за эту войну? И сколько его товарищей полегло. Время такое. Или он, или его. Лучше уж он. Тогда он и Дэйв будут вместе, будут живы, он сможет позаботиться о Масти. Мрачные мысли давили на Джеймса. Колонна продолжала движение.