One

Рота остановилась на привал. Лагерь не разбивали. У каждого был свой паёк и положенные ему сто фронтовых грамм. Дэйв выпил их почти залпом. Он всё ещё пребывал в состоянии шока. Пусть не такого, как в первые минуты, но всё же. За обедом он ни с кем не разговаривал. На Джеймса поглядывал не то с опаской, не то немного дико. Он отошёл от танка и сел на траву. Джеймс хотел было подойти к нему, но вдруг кто-то взял его за руку. — Останься. — сказал Ларс. — Не трогай его сейчас. Скорее всего, он тебя пошлёт. Джеймс только кивнул головой и сел обратно. А Дэйв сидел и смотрел вдаль. Ему хотелось лететь. Хотелось забраться на самое высокое здание, какое только можно найти, разбежаться, прыгнуть и взлететь. Он видел, как пролетает над домами, машинами, деревьями, внизу, маленькие, словно крошки, стоят люди, смотря небо, где летит он, медленно сгорая и тлея в воздухе, окрашивая скучное небо, город в необыкновенной красоты цвета, а потом он исчезнет… Нет, не исчезнет, а улетит к Марти, Дэвиду и Нику, а кто-то в наручниках городской суеты повернет ключ рутины по часовой. И все снова слепо поползут навстречу работе. И кто-то будет уходить в мир иной, а все остальные будут в пути. Но они этого не будут знать, потому что чья-то огромная рука сотрет их память, и они забудут тот огонь идущий от него, Дэйва, и снова они будут существовать, а не жить. Джеймс не выдержал, подошел к Мастейну и положил руку ему на плечо. Тот тихо зарычал и злобно прошипел: «Я выстрелю». Хэтфилду стало даже немного страшно. — Я не заставляю тебя. Я правда был жесток. Если ты не хочешь, то не убивай. Не надо. — Нет. Я хочу. Хочу лишить кого-то жизни. Наконец, я этого хочу. Я хочу мести. Дэйв смотрел на Джеймса злым взглядом. В глазах горел дикий, яркий, безумный огонь. Казалось, волосы стали не рыжими, а красными. Ярость волнами захлестывала Мастейна. — Успокойся. Мы отомстим. Слышишь? Ты, наверное, думаешь, что я издеваюсь над тобой, смеюсь, но это совсем не так. Не все могут с первого раза нажать на курок. Возможно, ты хочешь сейчас побить меня за мою жестокость по отношению к тебе, но от этого разве будет лучше? Дэйв опустил голову и выдохнул. Он не хотел причинять Джеймсу вреда. Просто был зол на него и не мог совладать с собой. Хэтфилд осторожно обнял Мастейна. Тот прижался к нему, как котёнок и улыбнулся. Блондин улыбнулся в ответ и погладил рыжую шевелюру. Между ними снова воцарилась любовь и гармония. Но время не позволяло рассыпаться в нежностях, пора двигаться дальше. Они вернулись к мирно беседующим Ларсу и Клиффу. Те хитро переглянулись. Джеймс понял, почему они так посмотрели: они всё поняли. Поняли и приняли. Поняли, что Дэйв для Джеймса не просто друг, а куда больше, и приняли это, хоть по всеобщим нормам это было аморально и совершенно неправильно. Хэтфилд посмотрел на Ларса, словно спрашивая, не узнает ли об этом ещё кто-то, на что тот уверенно мотнул головой и начертил в воздухе крест. Джеймс улыбнулся и успокоился. Все расселись по машинам, и дивизия двинулась дальше. Они ехали по большой дороге, до города было ещё два дня ходу. На пути они не встретили никого живого. Единственное, что попалось им на пути, были трупы, повешенные немцами на фонарных столбах, лежащие на дороге, втоптанные, вдавленные в землю и погребенные грязью. Лица некоторых застыли в вечном крике, некоторые спокойно сомкнули глаза навсегда. Все они были похожи на тряпичных кукол, только головы упали на грудь. На некоторых одежда была цела, а на некоторых остались одни оборванные лоскуты, кому-то волосы застилали лица, а у кого-то они были открыты, и была видна видна изуродованная глубокими порезами от пуль и от ножей кожа, кровь запеклась на бледных изувеченных губах и щеках, слезы в глазах давно уже высохли. Руки, как плети, безвольно болтались при порыве ветра, к ногам словно привязали двадцатикилограммовые гири, они не колебались ни при каких обстоятельствах. Дэйв снова достал свою тетрадку, карандаш и начал писать. 15 марта 1944 года. Мы продвигаемся к пока не знакомому мне городу. Война. Одно это слово вызывает у меня ужас. Погибают все, даже дети. Хотя теперь я понимаю, что Джеймс был прав: те трое мальчишек знали, на что шли. Они совершенно не боялись погибнуть, но это не делает им чести. Ведь за какие ценности и идеалы они боролись… Конечно, представления об совершенстве у всех разные, но неужели эти дети считали правильными действия фашистов? Их зверства не могут быть прощены, и странно мне, что они разделяли их. Но не мне об этом судить. Их осудите вы. Там на небесах. На пути сейчас мы увидели леденящую душу картину: трупы, повешенные на столбах. Это было столь отвратительно, что даже описывать не хочу. Вид на этих мертвецов надолго останется в моей памяти и без того. Так странно. Еще пять дней назад я писал, что хотел бы быть рядом с Джеймсом. Мы вместе, и о большем я мечтать не смею. Мы понимаем друг друга без слов. И это так здорово. С нами служат ещё двое, о ком я не говорил. Их зовут Ларс Ульрих и Клифф Бёртон. Ларс — датчанин. Он очень красивый, даже при том, что худой и уставший: он у него большие изумрудно-зелёные глаза, обрамленные длинными пушистыми ресницами, густые длинные волосы каштанового цвета. Он очень мило и искренне улыбается. Да и вообще он добрый, отзывчивый. С ним приятно рядом находиться. Клифф из Польши. Такого человека, как он я никогда не встречал и вряд ли ещё когда встречу. Даже в сложившихся обстоятельствах (войне) от него исходит позитив и какая-то душевная теплота, хотя детство его было очень тяжелым, и расставаний хватило. У него довольно тонкие черты, как и у всех остальных длинные каштановые волосы, странно, но только мы четверо ходим с патлами до пояса, но мне это нравится, у него темные глаза, но добрый взгляд. Мне вас очень не хватает, хоть и есть они трое, а главное — Джеймс. Я всегда смотрю на заходящее солнце, и, кажется, будто вы рядом. Такое странное, но приятное чувство. Пусть сейчас война, но закаты всё так же красивы, как и в мирное время. Мне предстоит идти дальше, до самого Берлина. На время прощаюсь с вами. Ваш Дэйв. Джеймс осторожно всё это время наблюдал за тем, что писал Дэйв, и улыбался. Он понимал, что для Мастейна эта тетрадка свята, и туда он может писать только о самых дорогих людях. Выходит, он дорог ему так же, как и его погибшие друзья. Хотя, почему погибшие? Для него они живы. Живее и ближе всех живых. Почему-то на ум Хэтфилду пришла фраза «Wake up dead». А что будет, если бы все, кто сейчас лежит в этой земле, кто горел в огне, у кого война отняла душу, плоть и кровь, все они вдруг встанут из своих могил? Что они скажут живым? Джеймсу даже на миг показалось, что он слышит их голоса. И каждый из них говорил своё: кто-то просил найти его семью, кто-то всё ещё кричал и молил, чтобы его не убивали, кто-то шептал: «Вы должны выжить», кто-то просто молча благосклонно ангельским неподкупным взглядом смотрел на них с небес. Хэтфилду очень хотелось спать. Закат был в самом разгаре. Джеймс решил, что пора остановиться на ночлег. Лес был близко, совсем рядом шумела какая-то маленькая речонка. Колонна свернула с дороги и остановилась. Часть бойцов принялась готовить ужин, кто-то сел отдыхать, кто-то снова писать письма домой. А Джеймс и Дэйв потихоньку скрылись из виду остальных. Только Ларс и Клифф могли видеть их. Они сидели на земле, обнявшись и не произнося ни слова. На мир тихо опускалась темнота, стелясь по земле темно-синим туманом, разливаясь в небе иссиня-черной гуашью, отливая фиолетовыми и лиловыми бликами. Среди всего этого всё тот же растяпа начинал разбрасывать светящиеся желтые точки — звезды. — До войны я играл на гитаре — вдруг сказал Джеймс. — Правда? Я тоже. А сейчас у тебя её случайно нет? — Почему? Есть. Я думал, ты не любишь этот инструмент. — Наоборот. Обожаю. Неси её сюда. Через минуту Хэтфилд явился с гитарой наперевес. Он сел и заиграл какую-то красивую мелодию. Дэйв только молча слушал и улетал куда-то высоко в темноту в своих мыслях. Он даже не заметил, что Джеймс закончил играть. — Я её назвал «Fade to Black». Я написал её год назад и с тех пор всегда играю. — Это здорово. Дай-ка мне. Мастейн забрал гитару и заиграл. Сначала он просто перебирал открытые струны. Шестую, потом четвертую, третью, вторую, первую и обратно. А через несколько мгновений из-под пальцев рыжика полилась необыкновенная мелодия. Казалось, она зовет куда-то далеко, заглядывает в каждый уголок души, вырывает наружу все твои мысли и плохие отправляет прочь. Слушалась она на одном вдохе, и, как только Дэйв перестал играть, Джеймс шумно выдохнул. — Ты правда круто играешь. Очень. Дэйв аккуратно положил гитару на землю. Они снова обнялись, а в головах всё звучали ноты, так нежно с любовью сыгранные Мастейном. Тихо. Только иногда дует ветерок и шумит трава. Звезды ярко горят. Парни уже давно забыли об ужине, они были слишком друг другом увлечены. Иногда они посматривали друг на друга. Взгляды их встретились: даже в темноте глаза Джеймса горели небесно-голубым, а Дэйва казались ещё темнее, чем днём. И вдруг Хэтфилд сделал то, чего сделать долго не решался, да и, возможно, никогда бы не сделал. Поцелуй был лёгкий, ненавязчивый, он словно просто коснулся Дэйва, тот так же осторожно, еле заметно, но нежно ответил. Надо бы возвращаться обратно к ребятам, а так не хочется. Да и вообще хочется мира. Хочется сидеть рядом где-нибудь в горах, встречая утреннюю зарю и наслаждаясь этими тихими предрассветными минутами. Дэйв осознал свой самый большой теперешний страх: больше всего на свете он боялся встретить новый день без Джеймса. Он хотел быть всё время с ним рядом, рядом с человеком, кто так хорошо его понимал. Куда лучше, чем другие. Мастейн отогнал эти мысли подальше. Нет, Джеймс всегда будет с ним рядом. Он никуда не денется, Дэйв не позволит. Он обнял Хэтфилда ещё крепче, а тот только улыбнулся и погладил рыжую голову. Пора возвращаться. Они встали и пошли к танкам.