One

Едва забрезжил рассвет, батальон двинулся в путь. Джеймс снова строго отдавал команды. Он был поистине удивительным человеком. Никто никогда не видел его нежности, кроме Дэйва. Никто и никогда. Для других он был требователен, порою жесток, и непреклонен. Это поражало Мастейна, ведь даже он боялся сказать Джеймсу что-то не то, когда они были не одни. Ему казалось, что ляпни он что-нибудь, Хэтфилд его вышвырнет, как щенка за шкирку или, и того хуже, просто расстреляет на месте, хотя на самом деле в душе Джеймс был чутким, где-то ранимым, ласковым существом. Но нежности на войне не место, а потому приходилось её зарывать как можно глубже. Батальон медленно продвигался теперь уже не вдоль леса, а по большой дороге. Картина уже переменилась. Фонарных столбов больше не было, не чувствовался больше ужасный запах разлогающихся тел и гнили. Но в воздух затесалось что-то иное. Не менее противное. Запах горелого мяса. Видимо, недавно здесь шли бои, земля пропиталась кровью и дышала теперь огнем и дымом, оставшимся с тех дней. Вдруг Дэйв заслышал какой-то шорох, а через долю секунды рванул Джеймса вниз за куртку, мимо длинных волос просвистела пуля, где-то послышался взрыв, человеческие крики стали наполнять бесшумный до того воздух. Начался бой, в котором до того никогда не участвовал Дэйв. Вооруженные до зубов немцы отстаивали участок дороги, как могли. Плавился металл и капал горячим дождем на землю, кровь лилась рекой, погребая под собой уже хладные, бесчувственные трупы, из объятых огнем немецких танков выскакивали люди, которых Джеймс немедленно расстреливал; руки, ноги, головы, — всё разлеталось в разные стороны. Ларс и Клифф пулеметной очередью расстреливали шеренги фрицев, и те падали на землю, словно сама смерть перерубала их своей косой. Над полем битвы она раскинула свои черные огромные крылья, всё больше и больше забирая людей и с той, и с другой стороны в ад, а может быть, кого-то и в рай. Дэйв не мог этого знать. Бой всё продолжался. Солдаты перешли в рукопашную, и теперь на поле можно было наблюдать резню, неподдающуюся осознанию. Казалось, это были уже не люди, а звери, грызущие друг другу глотки, раздирающие на куски, испачканные в крови и совершенно переставшие осознавать истинную цель боя. Вдруг Дэйв увидел, что лютующий до того Джеймс упал на землю. В этот момент Мастейн как с ума сошел. Он немедленно выскочил из укрытия и рванулся в самую гущу фрицев, которые обступали Хэтфилда. Еще через секунду Дэйв превратился в разъяренное злое существо, режущее всех и вся, кто пытался подойти к Джеймсу. Гнев огромной волной выплескивался из него, сбивая с ног всех вокруг. Он был весь в крови, грязи, а вокруг валялись на земле безжизненные тела. Убив последнего, Дэйв развернулся. Ножи выпали из его рук, и он рухнул на колени перед Джеймсом. Из плеча хлестала кровь, но Хэтфилд смирно лежал, ничем не показывая свою боль. Порез был очень глубокий. Тут Мастейн вспомнил, как будучи маленьким он лечил раненых солдат, приходящих в церковь. Ларс попытался что-то сказать ему, тот только что-то утробно прорычал, и Ульрих быстро отпрянул. — Бинты неси! И спирт! — крикнул Дэйв. — Что ты встал?! Датчанин повиновался и умчался за лекарствами. Мастейн поднял Джеймса на руки (Хэтфилд бормотал, что сам дойдет, хотя в глазах было темно, и боль была невыносимой.) и понёс ближе к машинам и какому-нибудь ровному месту. Положив его на импровизированный операционный стол, Дэйв взял блондина за руку и стал тихо ждать возвращения Ларса. Минуты через две он явился с кучей бинтов и парой бутылок водки. — Чистого спирта нет. — Тоже сойдет. Ларс встал у Дэйва за спиной и пытался посмотреть, что тот будет. Мастейн тихо зарычал от злости. Ульрих немедленно убрался подальше. Дэйв стянул с Хэтфилда куртку. Он плотно перевязал руку чуть выше раны. Часть бинтов залил водкой и приложил к ране. Вот тут Джеймс тихо взвыл, но быстро успокоился. Мастейн сильно прижимал к ране бинты. Они медленно становились ярко-алыми, но через некоторое время Дэйву всё-таки удалось остановить кровь. Он наложил новые и затянул на руке посильнее. Через некоторое время Хэтфилд поднялся. Рука ныла, но в целом терпимо. — Недели через две ничего не останется, — улыбнувшись, сказал Дэйв. Вдруг он увидел крадущуюся по полю фигуру. Фигура явно только что поднялась с земли и теперь подкрадывалась к лесу в надежде спастись. Мастейн выхватил у Джеймса револьвер и выстрелил. Немец охнул и без чувств рухнул на землю. Дэйв осторожно отдал Хэтфилду оружие. — Скольких ты положил за сегодня? — спросил тот. — Не знаю. Сколько тебя окружало, стольких и убил. И этого ещё. — Не думал, что ты на такое способен. — Я тоже не думал. Но если бы ты погиб, я бы никогда не простил себе этого. Я не мог допустить еще и твоей смерти. Они сидели и смотрели на начинающийся закат. Солнце ярко горело и било в глаза, заливая золотым светом окровавленную землю и трупы, валяющиеся тут и там. Солдаты залечивали раны, кто-то хоронил погибших товарищей. На этот раз Дэйв и Джеймс даже не обнимались. Просто сидели и молчали. Хэтфилд думал о поступке Мастейна. Тот по сути спас ему жизнь, не жалея себя, самоотверженно уничтожая всех, кто пытался подойти, хотя раньше он не мог даже подумать об убийстве. Конечно, Джеймс продумывал другой ход боя. Он надеялся, что Дэйву придется лишь в конце сделать выстрел, убив последнюю фашистскую тварь, но он никак не рассчитывал на то, что Мастейн может в гневе и ярости положить кучу народу и не жалеть об этом. И чего Хэтфилд совсем не предполагал, так это того, что рядом с ним служит хороший врач, хотя Дэйв этому нигде не учился. Это было нечто природное. Он мог и забирать жизни и спасать их. И делал это одинаково хорошо. А Дэйв просто молчал и ни о чём не думал. Джеймс рядом, живой. Они выиграли сражение. Чего ещё можно желать. Так хорошо быть живым. Легкий ветер дует в лицо, принося откуда-то в это царство смерти запах свежей травы, листьев, дыхание самой жизни. Она возвращалась. Она продолжалась. Можно было бы уже дойти до города. Тем более оставалось уже немного. Но солнце клонилось к закату, все устали, а потому Джеймс решил лишь увести батальон чуть дальше от поля боя. Ему не хотелось и самому оставаться здесь, среди мертвых, хотя мертвые уже не причинят вреда живым. Но всё же оставаться там было жутко и противно. Они снова двигались всё по той же дороге. Джеймс вглядывался в темнеющий горизонт, а Дэйв открыл тетрадку и начал новую запись. «16 марта 1944 года. Была война и смерть, и страх. Были патроны, пули, прах. Были солдаты, мрак и кровь. И были трупы, слёзы, боль. И капал огненный металл, И запах смерти всё стоял. Тут были души, пыль и смрад. Всё потому, что здесь был ад. Если честно, я больше не в силах что-либо сказать. Мой внутренний страх потерять Джеймса был настолько силён, что изменил меня до неузнаваемости. Я не считал, скольких я убил. Я просто не подпускал к нему никого из этих тварей. Я не могу простить себе, что не смог спасти вас. Что не выстрелил тогда. Ник мог бы жить. Да и все вы могли бы быть живыми, если бы я сделал всё, что на самом деле было в моих силах. Но теперь мне навечно запомнится этот запах, запах горящих душ, падающих в самое пекло ада, эти стоны и предсмертные вопли, эти кровавые брызги, превращающиеся в ужасные реки, реки крови этих тварей. Только смерти они и заслужили, ничего более. Всем их жалким существованием заслужили. И тогда Джеймс был прав, когда убил тех троих ребят. Хоть они и дети. Они хотели убить нас: Ларса, Клиффа, Джеймса, меня. Но по-прежнему я и спасаю жизни, как тогда в лагере я лечил некоторых из тех, кто жил в одном бараке с нами. Я сумел спасти Джеймса и спасу ещё стольких, скольких убью. Знаешь, Марти, ты всегда грезил Японией. Вот сейчас мир, чем-то похож на то, что ты нам когда-то описывал: легкий ветерок несет первые сладкие цветочные запахи, полотно закатов столь огромно, что взглядом его не охватишь, позади нас, уже вдалеке совсем, серые хребты гор, скрывающиеся за дымчатыми облаками, а впереди огромное открытое пространство, и его пересекает только дорога, по которой мы двигаемся в город. Нам осталось совсем немного. Километров пятьдесят, не больше. Завтра мы уже дойдём. А потом мы, наверняка, дойдем до Берлина. И война кончится, а мы с Джеймсом исчезнем отовсюду, уехав куда-нибудь далеко отсюда. Только бы дойти. До конца дойти.» Колонна начала останавливаться, сдвигаясь влево, ближе к перелеску. Можно было отдохнуть после тяжелого дня. Дэйв взял гитару, отошел и стал играть. Он не хотел, чтобы все вокруг слышали эту музыку, потому что она была его душой. Он играл что-то возвышенное, уносящее тебя в полет и вызывающее слёзы. Каждая клетка души и тела наполнялась этим звуком, он рвал все внутренние нити и струны, высвобождая чувства, которые невозможно испытать в обычной жизни, чувства, ни с чем не сравнимые, чувства, великие, перехватывающие дыхание, заставляющие поднимать глаза в небо и видеть, видеть всех тех, кто тебе так дорог, кого ты так любишь, ценишь и обожаешь. Он играл такую мелодию, которую не опишешь простыми словами, и каждый должен был испытывать свои неповторимые чувства, раскрашивать небо в свои собственные тона, накладывать оттенки и тени и проливать золотистый или серебряный свет на эту картину. Дэйв закончил играть. Он обернулся туда, где ждали его ребята. Он видел их спокойную размеренную вечернюю суету. Его никто не услышал, никто не трогал, даже Джеймс, и сейчас ему это очень нравилось. Он встал и пошел обратно: из мира фантазий в мир обыденной реальности.