One

      Утром непослушный лучик солнца пробрался сквозь задернутые шторы и стал греть Джеймсу щёку и нос. Тот поморщился и проснулся. Дэйв в его тени безмятежно сладко спал. Даже иногда улыбался во сне. Хэтфилду казалось, что война уже кончилась. Никто не стреляет, а он сейчас откроет окно и увидит море и песчаный берег. Как жаль, что это ему только казалось. Хотя за окном картина, действительно, царила мирная: жители перестали бояться солдат, некоторые дети даже носили им еду на край городка, потому что батальон защищал этот город, некоторые высаживали у себя в горшках на подоконниках рассаду петуньи или плюща, кто-то поливал деревца, росшие на площади. Жизнь текла размеренно и спокойно. Город оказался богатым на продукты, которых Джеймс уже давно не видел, потому что этот городок никто не бомбил и не оккупировал. На столе Джеймс нашел мисочку с зернами кофе, кто-то очевидно позаботился о них с Дэйвом, кувшин молока, несколько яблок и пару свежих булочек из пекарни, сладкий запах из которой разносился сегодня по всей площади: пекарня снова работала. Немного порывшись в шкафах Хэтфилд нашел и кофемолку и турку, в которой можно было сварить напиток.       Дэйва разбудили давно утерянные и забытые запахи кофе и свежих булочек. Он привык просыпаться от запаха пепла или гари, но только не сегодня. Ему бы хотелось сейчас остаться здесь насовсем и переждать войну, не идти дальше, а счастливо жить с Джеймсом тут, в мире. Но через два дня им придётся идти дальше. А дальше будет совсем страшно, потому что идут не все. Вместо десяти будет только шесть танков. А до конца хорошо, если дойдет один, как сказал Джеймс. Но лучше сейчас не думать об этом. Дэйв поднялся, нашел в тумбочке халат, оделся и пошел на кухню. Сегодня они могли отдыхать. Джеймс стоял у плиты, варил кофе, параллельно с этим жаря яичницу. — Доброе утро. — Да уж. Сегодня оно действительно доброе. — улыбнулся Хэтфилд. Мастейн сел за стол и стал ждать. Скоро Джеймс всё доделал, и они, наконец, пили горячий кофе. Каждый глоток возвращал в душу Дэйва мир и надежду на лучшее, хотя он почти утратил её в последнее время. — Может, погуляем сегодня по городу? — спросил Дэйв. — А что нам ещё остается? Не дома же сидеть.       Они доели и вышли на улицу. Никто не обратил на них никакого внимания, как будто они всегда здесь жили. Парни пошли бродить по узким улочкам, рассматривая низкие домики, цветники около них. Вдруг они увидели старый ветхий дом. Он давно пустовал, крыша в некоторых местах провалилась, стёкла покрылись толстым черным слоем пыли. — Давай посмотрим что там? — предложил Дэйв. — Эм… Стрёмный он. Но пойдём. Они вошли внутрь и попали в большой холл. Там было грязно, при входе скрипнула половица, но в целом вроде бы безопасно: нигде не проваливался пол и от стен и потолка не отваливалась штукатурка. Из холла они попали в комнату (она была просторной и более-менее светлой), где стоял чёрный рояль. Среди всего хлама, валяющегося по углам, он был великолепен и обладал особым величием. На крышке валялись нотные листки, хотя почему валялись? Они были словно кем-то аккуратно разложены в стопки, чтобы не перепутать произведения. Дэйв поднял один из них. В верхней части листа была надпись «The Unforgiven III», автор подписан не был. — Почему «непрощенный»? И почему три? Джеймс, ты не видел две другие части? Хэтфилд, смотревший в окно, обернулся: — Какие части? Кто непрощенный? — На нотах написано. Иди посмотри. Блондин глянул на лист. — Странное название. Дэйв открыл крышку рояля и нажал клавишу «до». Удивлению его не было предела: инструмент звучал, как будто его только что настроили. Дэйв поставил ноты и заиграл. Мелодия не была похожа ни на классику, ни на военную музыку, ни на какую иную. Мелодия лилась рекой, накрывая слушателя огромными волнами, заставляя сердце делать один лишний удар, а потом замирать на мгновение. Дэйву казалось, что солнечные лучи пробились сквозь пыль, и комната освещалась каким-то неземным светом, а Мастейн находился в тени. Может, именно он и есть тот непрощенный. Непрощенный самим собой, своей душой и совестью, но не теми, кто сейчас смотрел на него с небес. Смотрел на Дэйва, который забыл обо всём на свете, о том, что в комнате ещё кто-то есть, о том, что каждую секунду война, о смерти, о страхе, обо всём. Он просто летел выше и выше, стремясь к солнечному свету. А сам он словно видел их. Дэйв понял, что они его простили и уже давно, и сам, наконец, смог себя простить успокоиться. Из-за рояля Мастейн встал другим человеком. В глазах читалось горделивое величественное спокойствие. Джеймс молча протянул ему ещё листы. Это были «The Unforgiven«и «The Unforgiven II». — Сыграй их ещё. Пожалуйста. Взгляд Джеймса был каким-то то ли напуганным, то ли восхищенным. Дэйв сел и снова заиграл. Хэтфилд теперь был уверен: он знает Мастейна всего. Целиком и полностью. Он прекрасно понимает, почему тот так сильно изменился. Простить себя всегда очень тяжело, но после этого наступает спокойствие. И Джеймс любил его таким. Дэйв закончил играть и поднялся. — Пойдём ещё посмотрим, что тут есть. Они поднялись на второй этаж. Там тоже был холл, заставленный кучей коробок. Мастейн решил посмотреть, что в них. Он открыл одну из коробок и, чихнув от пыли, стал рыться в ней. Там было много фотографий. Он видел семью со счастливыми лицами, потом того же человека у рояля, но уже одинокого и печального. Последнее фото, которое он нашёл: тот самый пианист стоял в форме перед своим домом. Он не вернулся. Дэйв печально опустил голову. Мастейн ещё раз глянул на семейное фото. Все были такие счастливые. Куда они все делись… Остались только ноты и рояль. Он открыл ещё один ящик. Там обнаружилось много листков с нотами. Дэйв стал бегло читать названия, явно все эти произведения пианист написал сам, но теперь они лежали и пылились. «Nothing Else Matters», «One», «A tout le monde», «Promises», «Fade to black», «Orion», «Welcome Home«… И нот было ещё так много.       Тут он услышал радостный возглас Джеймса. Тот держал в руках старую гитару, но струны на ней были совсем не истёртые, наоборот новые. Мастейн схватил листочки с нотами и, ничего не говоря, поскакал вниз. Хэтфилд, прихватив гитару, побежал за ним. Первыми они взяли ноты «Nothing Else Matters». Старый дом давно не слышал такой музыки: фортепиано сплеталось с гитарой, мелодия журчала и переливалась, лилась, казалось, отовсюду и наполняла давно опустевшие комнаты новыми красками, былым великолепием и солнечным светом. Дом стоял на окраине и музыкантов никто не слышал. Вдруг Джеймс запел то, что первое пришло ему в голову. So close no matter how far Couldn't be much more from the heart Forever trusting who we are And nothing else matters Never opened myself this way Life is ours, we live it our way All these words I don't just say And nothing else matters Trust I seek and I find in you Every day for us something new Open mind for a different view And nothing else matters Never cared for what they do Never cared for what they know But I know… Дэйв не понимал откуда парень взял слова, но это было неважно. Он просто продолжал играть. А Джеймс пел, словно он всегда знал этот текст, хотя придумывал его на ходу и произносил впервые в жизни. Но он был полон искренности и какой-то теплоты и нежности. Хэтфилд просто осознавал, как он любит Дэйва.       До вечера они просидели в старом доме, играя мелодии, написанные неизвестным пианистом. Когда они уже собрались уходить, Дэйв сложил в стопочку ноты, обернул их в бумагу, огрызком карандаша написав «Ноты Старого Дома», и взял с собой. Дома их уже ждал кем-то заботливо приготовленный ужин. Кто-то из местных жителей принёс им чудесно приготовленную курицу, кто-то даже раздобыл пива из работающей ныне пивоварни (в город с запада стали привозить продукты). После ужина Дэйв сидел и аккуратно переписывал в тетрадку названия найденных мелодий и количество листков, им принадлежавших. Мастейн поклялся себе, что до конца войны будет носить с собой эти листочки, подарившие им с Джеймсом столь счастливые минуты. Вдруг Хэтфилд подошёл сзади и обнял его. Дэйв повернул голову, а дальше последовал поцелуй. Рыжик чуть покусывал губы Джеймса, а тот начал стаскивать с него футболку, в которую Мастейн был одет. Они свалились на диван, тетрадка была кинута на стол к листкам, туда же отправился карандашный огрызок. Джеймс повёл дорожку влажных поцелуев ниже… И ещё ниже, потом снова вернулся к губам. Дэйву, наконец, удалось стянуть с него футболку и швырнуть её куда-то подальше от дивана. Он стал поглаживать Джеймса, пересчитывая пальцами его рёбра, доходя до жёстких волосков и быстро поднимаясь наверх. Хэтфилд чуть стонал, целуя плечи и шею Дэйва, оставляя на ней розовые пятнышки засосов. И хотя в Мастейне таилось какое-то изящество, оно было совсем не женское, а сильное и величественное. Со штанами возиться не пришлось. (Футболки были им сильно велики, поэтому висели почти до колен.) Джеймс стянул с Дэйва бельё и стал осторожно входить. Мастейн прикусил губу и тихо скулил от боли. Хэтфилд вошёл до конца и стал ждать, когда Дэйв успокоится, поглаживая его плечи и волосы. Рыжик тяжело дышал, но потихоньку боль отступала. Наконец, Джеймс первый раз толкнулся в него. Дэйв визгнул от нового приступа боли, но она стала сменяться удовольствием, и он начал тихо постанывать. Вскоре Хэтфилд стал сбиваться с заданного ритма, движения становились неровными, и через минуту он со вздохом кончил. Они тихо лежали рядом. — Джеймс… А ты ведь правда всегда будешь со мной? — Правда. — ответил тот и потрепал рыжую голову.       После похода в ванную оба доплелись до кровати, рухнули на неё и в обнимку уснули. Они очень устали за день…