One

      Джеймс проснулся довольно рано. В лучах солнца, бьющих в окно, он увидел фигуру Дэйва. Рыжие волосы отливали золотом, когда на них падал солнечный свет. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел в окно. В нем просматривалось что-то печальное. А разве могло быть по-другому? Это было их последнее спокойное утро, потом снова война, кровь, крики, смерть. Дэйв не боялся всего этого, он боялся лишь потерять Джеймса. Этого он боялся больше всего на свете.       Хэтфилд подошел к нему сзади, обнял, скрестив руки на талии, и оставил на плече невесомый, воздушный, почти парящий над кожей поцелуй. Дэйв тихо выдохнул. Джеймс решил это утро раскрасить в немного пошлые тона и продолжил ласки. От плеча он повел дорожку влажных поцелуев выше на шею, потом за ухо, потом на щеку, приближаясь к губам Дэйва. Рыжий повернулся и Хэтфилд припал к его губам, ожидая ответа на поцелуй. Мастейн закрыл глаза и растворился в этой нежности: язык Джеймса исследовал все уголки его рта, руки перемещались от плеч ниже, поглаживая лопатки, ребра, проходясь по венам на руках, и поднимались обратно. Дэйв стал тихо постанывать сквозь поцелуй от желания. Джеймс потихоньку подвел его к кровати и аккуратно толкнул Мастейна на неё. Рыжик вцепился в спину Хэтфилда, и оба полетели на кровать. Рыжие и пшеничного цвета волосы перемешались и заслоняли лица их обладателей. Джеймс осторожно поглаживал Дэйва под майкой, не торопясь её снимать, в то время как тот пытался с пуговицами на его рубашке. Руки не особо слушались, отчего Дэйв злился и кусал губу Джеймса, тут же слизывая выступившие капельки крови. Хэтфилд, наконец, стянул с Мастейна майку и помог справиться ему с пуговицами. Дэйв стал оставлять поцелуи-укусы на теле Джеймса; тот шумно дышал, иногда совсем тихо постанывая. Рыжик порой даже рычал от возбуждения и желания. Вдруг Хэтфилд отстранился, прижав Дэйва к кровати, и стал разглядывать его, на губах появилась похотливая улыбочка; Мастейн был бледный и довольно худой, чуть видны ребра, Джеймс провел пальцами по его животу, отчего рыжий втянул его ещё больше. Сильные, но не грубые пальцы впились в бёдра Дэйва, стягивая с него штаны. Он тихо охнул, когда Хэтфилд стянул их до щиколоток, а потом и вовсе отбросил подальше. Джеймс оставлял розовые бутоны засосов на шее и груди Мастейна, поглаживая внутреннюю сторону бедра, дразня его и возбуждая. Наконец, Дэйв не выдержал и с тихим утробным рычанием стащил с Хэтфилда штаны. Ему хотелось большего, намного большего. Джеймс понял это, и Мастейн глазом моргнуть не успел, как остатки одежды отправились в путешествие по комнате. Хэтфилд облизнул пальцы и ввел их в тело Дэйва, заткнув рот того поцелуем. Он тихо простонал от боли сквозь поцелуй, на что Джеймс не обратил никакого внимания. Он оторвался от губ партнёра и, придерживая того за талию, осторожно вошёл в него. Дэйв взвизгнул от боли, и Хэтфилд остановился. Он ждал, пока рыжик привыкнет к этому ощущению, а потом начал плавно, медленно двигаться. Дэйв стонал от боли, смешанной с удовольствием. И удовольствие превышало, занимая мозги и отключая разум напрочь. Они оба уже не заботились о том, что их может кто-то услышать, хотя этого в любом случае не случилось бы. Дэйв уже тихо рычал от удовольствия и собственного напряжения и возбуждения, которое никуда не делось. Иногда он несильно вцеплялся зубами в плечо партнера, оставляя красноватый след. Хэтфилд ускорил темп, не меняя ритма. Мастейн стал громче стонать и Джеймсу пришлось заткнуть его поцелуем. Чувствуя, что скоро пик наслаждения, он двигался все быстрее и быстрее, ритм потерялся, толчки стали разными, он глубоко и часто дышал, хватая ртом воздух, возбуждаясь все больше от стонов рыжего. Вскоре он ускорился до предела и услышав полукрик Дэйва излился в него, прокусив губу до крови. Он закинул голову назад, все еще не выходя из тела рыжего, пребывая в пост-оргазменном состоянии, от этого и сам Мастейн кончил себе на живот. Джеймс взял салфетку и стёр с бледного тела перламутровые сгустки. Рыжик часто, шумно дышал и улыбался. Он обнял Хэтфилда за шею и свалил его обратно на кровать. Тот прижал его к себе покрепче и зарылся носом в рыжие волосы. Они оба были счастливы и любили друг друга больше самой жизни. Казалось, что если уйдёт один, второй так или иначе последует за ним, потому что просто не сможет с этим жить. Джеймс понимал, что ни с кем, ни с одной девушкой ему не было так хорошо, как с Дэйвом. Этот рыжий парень был для него, наверное, самим совершенством: темно-ореховые глаза словно видели тебя насквозь и ярко выделялись на бледном лице, ярко выраженные скулы обрамлялись пушистыми волосами, широкие губы искривились в добродушной улыбке, теплые руки обнимали Джеймса, трепали его волосы, бледное худое тело было куда красивее, чем у многих девушек, в нём чувствовалось некое изящество и в то же время мужественность, грациозность и сила. А Дэйв ни о чём не думал, он просто был счастлив находиться рядом с Хэтфилдом. Тем, кого он безумно любил, за кого был готов любого разорвать на куски, за кого мог и сам умереть, если надо. И он был уверен, что Джеймс его тоже любит. Говорят, у рыжих нет души. Мастейн был большим исключением: его душа была чем-то огромным, величественным, живущим и в нём самом, и в тех, кто был ему дорог, чем-то светлым и тёмным одновременно.       Пора вставать. Дэйву этого совершенно не хотелось, но Джеймс уже поднялся и зашагал на кухню делать кофе. Вскоре его запах донёсся до Мастейна, и тот уже не мог лежать в постели. Они позавтракали и стали собираться. Сегодня был последний мирный день, а завтра снова война. Парни вышли в город. У них было ещё полдня, чтобы погулять. Они забрались на колокольню. На улице было пасмурно, накрапывал какой-то дождик, но им было совершенно плевать на него. А через некоторое время вдруг вылезло солнце и стало бить им прямо в глаза. Дэйв видел эти огромные поля вокруг города, вдалеке горы, почти у себя под ногами крыши домов, а рядом сидел Джеймс.       У себя в квартире их видел Ларс. И внезапно для него самого изумрудные глаза наполнились грустью. Он понял, что точно так же, как и Дэйв, любит Джеймса, но только не взаимно. И всё же датчанин был рад за этих двоих, их счастье распространялось на всех остальных. И даже замкнутый Клифф, видя их, не мог не улыбнуться. Они слишком любили друг друга, и эта любовь волной разливалась вокруг, потому что её было слишком много, а, может… Так и должны люди друг друга любить? Без ссор и скандалов, даря счастье друг другу и всем остальным, поддерживая дорогого человека. Наверное, это правильно, только такой любви осталось немного. И Ларс понимал это. Понимал, что разрушить её он не в силах и пытаться не стоит. Только себе же хуже сделает.       А Джеймс и Дэйв всё сидели, наслаждаясь друг другом и видами, иногда поднимая голову вверх и смотря на безоблачное небо. Солнце уже клонилось к закату, но всё ещё не садилось. Они решили, что останутся там до темноты. Им хотелось уловить каждое мгновение последнего мирного дня. Солнце уже садилось, окрашивая полотна неба в алый и кроваво-красный, оранжевый и желтый, когда парни спустились. Они почти бегом заспешили в старый дом. Им хотелось с ним попрощаться, как будто они прощались с тем, кто подарил им чудесные мгновения. И снова Дэйв играл на рояле, Джеймс пел, подыгрывая на гитаре. Они были счастливы, и теперь уже обе их души летели куда-то выше крыш, деревьев и облаков. До поздней ночи они сидели там и играли. У них даже не хватило сил вернуться обратно и они заснули прямо там, прислонившись друг к другу. Теплый воздух старого дома словно укрывал их прозрачным одеялом, и сам дом приветливо принял нежданных гостей, как будто соскучившись по людям. Ночь вступила в свои права: нигде не было ни звука, ни шороха. И только две фигуры в свете луны мирно спали, лежа на полу на куче подушек, прижавшись друг к другу.