One

Снова дорога и снова вперёд Нам нужно идти вновь туда Куда снова она нас зовет. Где война сожрала города. И где смерть отразилась в сердцах. Где вороны кружат над телами. И где души гниют в кандалах. И не верится: всё это с нами. Там рука кукловода, Что правит всем миром, Разложила колоду, Теперь наслаждается пиром. А люди всё бьются И реки кровавые красные Бегут, и струятся, и льются. И времена эти страшные. Старуха с косой по миру ползёт, Она каждого тронет, заглянет И жизнь заберет. Прошлое, будущее тихо увянет… Дэйв продолжал писать в блокноте, пока Джеймс обозревал окрестности. Ранним утром они выдвинулись в путь и снова двигались по полям: они были словно пустыня, выжженые, выкрашенные кровью в алый, здесь не было ничего живого, казалось, что это одно сплошное кладбище, только без памятников, а смерть ползла перед гусеницами их танка. Только это не та смерть, что несли они. Это смерть с фашистким крестом, ночной кошмар каждого, она косила людей миллионами, и жизни уже перестали считать: их было слишком много. А они не могли догнать её и уничтожить, слишком быстро она ползла вперед. Дэйв поднял голову, и его крик тревоги разлетелся по степи. Прямо на них шло восемь немецких танков. Джеймс немедленно нырнул вниз, и Мастейн только успел увидеть, что командиры остальных пяти машины, так же как и Хэтфилд, кубарем скатились вниз. Дэйв быстро спрятал блокнот и стал наводить пушку на машину противника. Начался бой. Мастейну казалось, что он слился с их танком, стал его частью, попадая точно в цель. Вдруг в нескольких сантиметрах от их машины просвистел снаряд, послышался новый взрыв. И вот четырех товарищей уже с ними нет. Рыжий не мог допустить, чтобы с Джеймсом что-то произошло, поэтому полностью сосредоточился на своей обязанности. Немецких танка оставалось уже четыре штуки, как вдруг ещё один взрыв, и ещё четыре души покинули тела. Страх, словно черный ворон раскинул свои крылья над двумя смертельными врагами. Били нещадно, убивали безжалостно, горели остатки машин и травы, пахло обгоревшей человеческой плотью, и даже в горле у живых застряли крики ужаса. Теперь они были на равных. Дэйв ненавидел этих тварей, забирающих жизни, всем своим существом ненавидел, а к ненависти прибавлялся страх. Жуткий страх за Джеймса, даже не за себя, а только бы Хэтфилд был жив. Снова взрывы: один, второй, третий… Пятый. Теперь остались они и немецкий танк один на один. И только теперь Мастейн осознал, что это значит: дальше они пойдут одни. Правильно говорил Джеймс: дальше будет только страшнее, хорошо, если хотя бы они выживут. Дэйв с трудом удерживал слёзы злобы, боли и ненависти. Сжав зубы, он последний раз навел орудие на противника, выстрел, взрыв и танк заполыхал ярким пламенем. Люди стали выпрыгивать оттуда, Дэйв выскочил из машины, схватил автомат и пустил сплошной огонь. Погибли все. Каждый, кто выпрыгивал из танка, падал раненый на землю и корчился там от боли, пока Мастейн не стрелял снова. А не стрелял он долго. Ему хотелось мучать этих фрицев, он ненавидел их и мстил им за потерю семьи, за смерть друзей, за ранение Джеймса, — за всё. И лишь после этого поднялся обратно и опустился на своё место. Джеймс откуда-то извлёк водку и подал Мастейну, чтобы тот глотнул. — Тебе станет легче. Пей. Дэйв повиновался. Клифф нажал на газ и они тронулись дальше. Одни.   Танк их был поврежден, но не сильно. — Как мы будем защищать тот перекресток одни? — вдруг спросил Дэйв. И тут он услышал от Джеймса нечто настолько страшное, что пальцы его похолодели и перестали слушаться, и сам он стал бледным, как смерть: «Ценой собственных жизней, если потребуется.» Больше у Мастейна вопросов не осталось. Хэтфилд понимал, насколько рыжий боится за него, но это война, и он сказал правду. Если немцы придут раньше подмоги, им четверым придётся сложить свои головы, защищая вверенный им перекресток. Они снова продвигались вдоль леса. Наконец, найдя подходящее место за небольшим земляным валом, они расположились на ночлег. Они были совершенно одни. Не слышались голоса других ребят, никто не смеялся, не говорил, как всё скоро будет здорово, не жаловался с усмешкой на устах на пресный суп. А тишина давила на уши и сознание. Четверо парней осознавали, что больше им никто не поможет, а сослуживцы мертвы. И только в душе каждого из четырех они были живее всех живых, и ни один не мог поверить, что он один. Они тихо сидели и ели остывающий суп. Джеймс достал фляжку с водкой. — Они были хорошими бойцами. Он глотнул и передал фляжку Ларсу. — Они были хорошими друзьями. Он отдал флягу Клиффу. — Они были верными товарищами. — Они были замечательной семьёй. — тихо сказал Дэйв. Он глотнул и отдал напиток Джеймсу. Их пальцы соприкоснулись и Хэтфилд почувствовал холод, от них исходящий. Мастейн встал, поблагодарил за ужин и пошел на насыпь, за которой они прятались. Блондин последовал за ним. — Я тебя понимаю. И сам ощущаю то же самое. — Нет. — Но они были и моими друзьями. — Я не об этом. — А о чём? Дэйв повернулся к Хэтфилду, прожигая строгим, проницательным взглядом. — Мы умрём. Я боюсь твоей смерти. — Моей? Зачем? Своей бойся. — Нет. Своей не боюсь. Мне есть с кем наверху встретиться. — Тогда почему боишься моей? — Не хочу, чтобы твоя красота умирала. Боюсь увидеть хладный труп, вместо тебя живого. Джеймс обнял Дэйва. — Нужно верить, что мы будем живы, хоть это практически невозможно. Мастейн молча уткулся носом Хэтфилду в волосы. Тот гладил его рыжие кудри и молча улыбался. Джеймс понимал, что даже если умрёт, то он не оставит своего Дэйва, а даже оттуда постарается оберегать. Ночь медленно опускалась на землю: небо темнело, от солнца на горизонте осталась лишь маленькая красная полоска. Вдалеке стояли молчаливые горы. Они, словно величественные исполины, смотрели на мир, не замечая двух маленьких темных фигур, стоявших на насыпи, с восхищением за ними наблюдавших. Как далеко теперь они были. Горы напоминали Джеймсу о прошлом, когда весь его батальон был жив, о первом дне, когда он подобрал Дэйва. Хэтфилд вспомнил, каким он был: тощий, бледный, в оборванной одежде, грязный и жутко голодный. Джеймсу было велено убивать таких, и как он радовался теперь, что пожалел его. Он просто не мог выстрелить, потому что Мастейн понравился ему сразу, как только он его увидел. Каким бы он не был, а Хэтфилду он понравился, и потом он всем сердцем полюбил эту рыжую шевелюру. А горы всё стояли и смотрели с высока на Джеймса. Он поднял взор к небу и крепче обнял Дэйва. То была словно немая молитва и благодарность за эту встречу и за то, что он успел за нынешний отрезок жизни кого-то по-настоящему полюбить и получить взаимность. Хэтфилд надеялся, что скоро бои кончатся, и больше не надо будет бояться смерти Дэйва. Они боялись друг за друга и совершенно не думали о себе самих, целиком и полностью отдаваясь самоотверженной защите любимого человека. Небо совсем потемнело, появились первые звёзды, гор уже не было видно, а звёзд становилось всё больше и больше, и скоро весь небесный свод был усеян маленькими жемчужинами. Кое-где на нем словно раскинулась белая поволока, звёзд было столько, что среди них не найти созведий. Тут Джеймс вспомнил, как они сидкли с Дэйвом в старом доме и играли музыку того неизвестного композитора, но она была прекрасна. Каждая нота была на своём месте и мелодия лилась словно река: спокойная или быстрая, равнинная или горная, но каждая из них полноводная и широкая, как ни странно, наверное. Мастейн молчал, тихо вдыхая носом запах волос Джеймса, перемешавшийся с запахом гари, но всё-таки хоть немного уловимый, и согревая того своим теплым дыханием. Потом он поднял голову и тоже стал смотреть на звёзды. Ему хотелось улететь куда-то выше к ним, но подальше отсюда, забрав Хэтфилда с собой. Было так тихо вокруг, и тишину нарушать не хотелось. Теперь она словно согревала, укутывала, позволяла забыться, хоть ненадолго, но провалиться в какое-то забытье и наслаждаться звёздами и видом вокруг. И вдруг Джеймс тихо запел знакомые им до боли слова: «So close, no matter how far Couldn't be much more from the heart Forever trust at who we are And nothing else matters… I've never opend myself this way Life is us, we live it our way All this words I don't just say And nothing else matters… Trust I seek and I find the view Everyday for a something new Open mind for a different view No, nothing else matters… Never care for what they do, Never care for what they know, But I know…» Они уже оба просто тихо пели, наплевав и забыв обо всём на свете. Ночь слушала их, как будто благосклонно улыбаясь своей немой темной улыбкой. Казалось, словно две маленькие фигуры растворялись в темноте, поднимаясь выше к звёздам, смотря на мир с высоты птичьего полёта. Через некоторое время Джеймс и Дэйв вернулист в реальность. Не сговариваясь, они легли прямо на траву и ещё долго в обнимку лежали смотря на миллиарды звёзд. Потихоньку оба забылись сном.