В осколках твоего мира

Люси вновь пишет письмо, адресат которого Никто. И таких неотправленных писем уже очень много. Она не помнит, когда именно начала их писать, но ощущает, насколько эти пожелтевшие листки бумаги ей дороги, ведь они и есть те самые забытые дни, которые Люси провела здесь, и именно они вмещают в себе то, что сожгла память: то неверие, переходящее в паранойю, и то внезапное счастье. Она хочет открыть эти потрёпанные конверты и, узнав знакомые аккуратные буквы, выведенные чернилами, пережить те эмоции заново. Но не может. Ей кажется, что всё внутри прогнётся под весом вины и боли, поэтому пусть всё будет, как и всегда: она всё та же наполовину сломленная, наполовину живая. «Счастье не в этом городе, не для меня». Сжимает перо, вдавливая его кончик в лист. Чёткие обрывки сна всё ещё до боли резко пульсируют перед глазами. Она с тревогой вспоминает, как всепоглощающий холод не давал ей проснуться. Он был настолько реален, что настоящая Люси, теперь не верящая в сказки, растворила бы этот жгучий лёд в своей душе, подменив им себя. Да, она стала бы ледяной фигурой. И её глаза, так же как и глаза Нацу во сне, никогда больше бы не закрылись, оставшись кукольными, неподвижными, неживыми. И она бы смогла вечно смотреть в его изношенную пустоту, ощущая, как та медленно проникает в её реальность. Люси аккуратно складывает письмо в конверт, оставляя его недописанным. Пусть тот, кто когда-нибудь случайно наткнётся на старые, никому не нужные записи, прочтёт их и запомнит Люси, уже потерянную, счастливой. Ведь сама девушка, запутанная в нитях ужаса, уже забыла себя такой. Она старается вырвать из своей памяти оставшиеся секунды счастья, проведённые в иллюзии, что теперь разрушена. Берёт с собой портфель и выходит из комнаты. Она больше сюда не вернётся. А через несколько дней уже и забудет, что значит иметь своё крохотное место в этом огромном мире. Люси обязана быть заблудшей и забытой, а иначе наступающий кошмар раздавит её, а после заставит следовать правилам его мира, в котором она находится. Она спускается на первый этаж и замирает: Грей, не заметив её, продолжает рассматривать фотографии на камине. Он грустно улыбается, взяв немного пыльный кусочек счастья в руки, и останавливает взгляд на улыбках, долго всматривается в недавно сияющие глаза, вспоминает те дни, когда не имело смысла ничего, кроме них — троих счастливых, некогда сломанных друзей, которые со временем стали друг другу своеобразным спасением от мира на поверхности. Люси лишь опускает голову и улыбается, сжимая перила лестницы. Такую улыбку имеют люди, которые вот-вот потеряют всё, чем они дорожили и что ценили. В ней ещё нет той немыслимой боли, но она уже насквозь пропитана обидой и неверием: ничего больше не будет как прежде — конец. И единственное, что у них осталось от счастья, — это пыльные фотографии и перебинтованное сердце. — А, Люси, — произносит Грей слегка осипшим голосом и прокашливается, — вижу, ты уже собралась. Он ставит фотографию на место и медленно отводит взгляд, словно это даётся ему с огромным трудом. Люси тоже сложно. Она опасается, что стекло рамки сейчас треснет так же, как мир вокруг. И такое ощущение, что у них отобрали всё: прошлое, будущее, настоящее. Оставили их, исковерканных обстоятельствами, припавшими к земле головой. Одних. Люси поджимает губы, кладёт портфель на стол и кивает. — Кстати, — парень протягивает ей блокнот, — ты вчера обронила. Я заглянул, и... Не связывайся с ним, — резко отчеканивает он. — С... Нацу? — Да. — Почему, Грей? Откуда ты знаешь его? Парень нервно вздыхает, садится за стол. Смотрит Люси в глаза и усмехается. Её лицо каменное — ни одной эмоции, голос ровный, даже не дрогнул, однако он уверен: она злится на него прямо сейчас. Но парень всё равно повторяет себе, что должен предупредить её, и совсем неважно, как она будет относится к нему после. Пусть даже ненавидит. Он должен. И Нацу сказал бы ему спасибо. Должен. А не это ли Грей говорил себе, когда решил не рассказывать Люси правду о городе — не безопасном бункере, а огромной лаборатории, где все люди крысы для опытов? Не оправдывал ли он свою слабость тем, что хочет дать Люси хотя бы маленькую возможность стать счастливой? Маленькая возможность медленно переросла в недели и месяцы. И именно эта маленькая возможность причиняет боль. Резкую такую, отвратительную. От которой теперь не избавиться. — Я не могу сказать тебе. Если бы Нацу хотел, чтобы ты знала, он бы рассказал. — Опять!.. — плечи Люси дрогнули, она смотрит на фотографии, после опять на Грея. — Ты... вы ничего не можете мне сказать. Я считала, что мы можем друг другу доверять, но, видимо, это не так. Я совершила ошибку, прежде всего в том, что вообще попросила Нацу, такого плохого и ужасного, отвести меня в бункер. Не связываться с ним? Тогда скажи причину. Скажи причину, почему я должна не связываться с человеком, который трижды спас мне жизнь. — Просто поверь мне, — парень говорит совершенно спокойно. — Я знаю, что он сделал бы всё, чтобы ты его даже не знала. — Прекрати, — Люси улыбается, — хватит, прошу тебя. Мне достаточно того, что вы заставили меня улыбаться с вами тут, Грей. В городе, создатель которого псих! — Он не всегда был таким. Это неизбежно. Для каждого из нас. Правильно. Он должен рассказать. И ведь если бы Люси появилась в этом городе хотя бы на три года раньше, она бы не застала этого ужаса. И была бы счастлива. — Что ты имеешь в виду? Громкий визг — сигнал о начале Собрания. Неприятный, но отчего-то долгожданный. И Грей будто бы надеялся на то, что он зазвенит именно сейчас. Парень вовсе не винит себя за молчание, ведь просто не может по-другому: слишком сложно принять самому, чересчур тяжело рассказать кому-то. И было бы невыносимо видеть, как тревога в карих глазах стала бы безысходностью. Он обязан? Плевать. Ему всё равно. Он не хочет, чтобы Люси узнала, и старается верить, что она никогда не поймет каково это — сойти с ума от того, что прожил в этом мире дольше, чем дозволено. Он подрывается, кивает ей и, взяв свой портфель, выходит из дома. Уйти? Да, это единственное, что он может сделать для неё. А Люси молчит. Не шевелится. Лишь смотрит на то место, где он сидел секунду назад. Обдумывает сказанное. После медленно открывает блокнот. Она помнит, как в момент полного погружения в приятное спокойствие тонкий грифель карандаша мягко царапал шершавую поверхность листа. Создаваемый звук был для неё уютным, привычным. Он вводил в транс, заставлял расслабиться, поддаться напору мыслей, которые она сдерживала. И нарисовать того, кого ей действительно не хватает, почувствовать от этого радость, хоть на мгновение поверить, что он рядом. Этого было достаточно. Люси слабо бьёт по столу рукой от непонятного бессилия. Она верит Грею. Он не пожелал бы ей зла, она точно это знает. Но даже если бы Люси хотела послушаться его, то не смогла. Нацу ей слишком дорог. И пусть он убьёт её — будет дорог до самого конца. Не спастись.

***

— ...и прошло уже семь лет с моих первых попыток создать бункер. Люси никогда не любила Собрания. И сейчас, боясь потеряться в огромной толпе, она держится ближе к краю специально отведённого места для таких мероприятий. Девушка ищет взглядом знакомые лица, но натыкается лишь на потускневшие, лишённые жизни глаза. И Люси неосознанно чувствует вину перед ними. Совсем слабую, пусть и проникающую аж под ребра. Она буквально вынуждает девушку пробраться в самый центр, встать на место Занкроу и закричать, что есть мочи, что ей действительно очень жаль. Ведь никто из живущих здесь людей не догадывается о том, что это совсем не их рай: они в нём чужие. — Многое изменилось. Сам бункер, вы... я, — Главный отходит назад, удовлетворённо улыбаясь. Джувия глубоко вздыхает. Вновь и вновь осматривает комнату, останавливая невидящий взгляд на двери. Пора уходить. Давно пора. И почему-то она до сих пор стоит, не в силах прикоснуться к ручке, повернуть её, открыть дверь и навсегда закрыть на ключ. Кажется, Джувия всё ещё верит, что вот-вот проснётся в холодном поту, почувствует, как её обнимают прохладные руки, и услышит такой нужный её сердцу голос: «Это только сон». Джувия опускает голову и сжимает в руках игрушку, сшитую для любимого человека. Она не успела её подарить. И уже не подарит. — Я уверен, что почти все из вас забыли, от чего мы прячемся и для чего группа Поверхностных каждые две недели выходит в город над нами. Вам напомнить? Один из подопечных Занкроу убирает ширму, открывая вид на клетку. Грей с грохотом закрывает последний ящик и прислоняется к нему лбом. Глубоко вдыхает затхлый воздух, пытаясь унять раздражение. Ещё и ещё. Проводит руками по волосам и поднимает голову к потолку. Архив был его последней надеждой: это единственное место, где мог храниться план лабиринта. Он был уверен, что здесь найдёт хоть какие-то чертежи, но ошибся. Стоит эта ошибка многого. И люди, застывшие в немом страхе, не создают ни звука. Этот город впервые наполнен лишь тревожной тишиной и быстрым биением множества сердец, что одновременно, словно единый механизм, ощущают знакомую до омерзения боль — боль понимания. За решеткой, совсем рядом, им улыбается монстр. Тот, кого они когда-то боялись. Тот, от которого когда-то убегали. Тот, которого забыли. — Что за взгляды? — Занкроу с притворным непониманием осматривает жителей. Люси вздрагивает, когда слышит смех, который выводит её из раздумий. Резкий. Неприятный. Истерический. Он доносится из всех колонок и не даёт даже шанса укрыться. Насильно проникает в виски пульсацией. С силой вбивается в сердце беспокойством. И когда девушка осознаёт, что кроме этого смеха другие звуки поникли, она осматривается и видит, что люди вокруг замерли. Все. И точно манекены с одним и тем же взглядом — полным страха и неверия. — Вы забыли. А я помнил. И этот скрежет... — Занкроу поднимает голову к куполу. — Чёртов скрежет! Он все эти семь лет не давал мне спать!.. Не давал забыть, что монстры над нами знают, где мы. Знают и ждут. Скребутся, царапают, роют, — он резко затихает, а после шепчет монотонно, — и роют, и роют... А монстр наблюдает. Скрипит заточенными о человеческие кости зубами, трясётся от дикого желания, а кровь, его кровь, кипит в прогнивших венах: жжёт-обжигает-прожигает. И до агонии. В застывших навсегда мыслях трещит вбитая намертво цель — уничтожить. Избавиться от неё невозможно — она мучает, издевается, не останавливаясь, терзает. И выбора нет. Лишь прислушаться и подчиниться, прогнуться и сломаться. Джувия прижимает вспотевшую ладошку к груди, где сердце, задыхаясь, дрожит. Она видит монстра. То самое чудовище, которое было таким же человеком, как и она: человеком, который тоже когда-то боялся, сражался или прятался, но, в конечном итоге, всё равно стал своим страхом. И слишком быстро меняется то, что раньше всегда было неизменным. Она не готова. — Создать монстра? — Занкроу с грохотом ударяет ногой клетку и хохочет, вновь и вновь вбивая подошву обуви в прутья решетки. — Я перепробовал всё. Чёрт возьми, всё! Я вырезал сердца подобным мне, я выкалывал им глаза, я вливал в их вены кровь монстров... — он с неприкрытым в глазах безумством осматривает всех. — А она оказалась кислотой. Невозможно... Грей молчит. Он знал. Он видел. И смог это принять, проглотить и ждать. Ждать до того момента, когда станет поздно, уже не нужно. Замечает в окаменевшей толпе знакомую дрожащую фигуру, узнавая в ней Джувию. И сердце тихо ёкает. У него оно до сих пор есть — стучащее, живое, умеющее чувствовать, поэтому он вновь постарается уберечь дорогих ему людей от ужаса внешнего мира, с полным надежды взглядом поднимая наверх глаза, чтобы отыскать там хоть кого-нибудь, кто присматривает за ними и помогает. И всё равно, Ангел это будет или Бес. Ему нужна помощь. — Как контактировать? — Главный подаёт знак одному из своих помощников, кратко кивнув. — Нужно быть монстром, — его охрипший голос сорвался на полукрик. — Вы считаете, что я монстр? Так ведь?! М о н с т р?! Тишина. И она, заполнив город на мгновение, исчезает в глухом взрыве. Он за долю секунды терзает все внутренности бункера, которые сразу поглощаются чёрной стеной едкого дыма. Уже не воплощающий защиту белый купол, поддаваясь давлению километровой почвы над ним, покрывается ветвью глубоких трещин. Люди, испуганно крича, пригибаются к земле, которая, срываясь в неконтролируемой дрожи, рушит всё, что их окружает. Люси прислоняется лбом к земле, шепча, что всё будет хорошо. «Будет ведь?» Звук раскола купола заставляет вздрогнуть всем телом. «Не смотреть наверх — только вперёд». Девушка заставляет себя приподняться и аккуратно двигаться дальше — двигаться до тех пор, пока отчаянный женский вопль не заставляет обернуться в сторону заполоняющего всё вокруг дыма. Взгляд мечется и, натыкаясь лишь на чёрную пелену, не может разобрать рвано двигающиеся силуэты. Внушительный треск, и кусок купола с жутким грохотом падает где-то совсем близко, откидывая Люси в противоположную сторону. На мгновение крики тускнеют, пропуская в голову неприятный визг, а после с мучительной громкостью вновь впиваются в мысли мольбами о помощи — рёвом о страданиях. — Всё хорошо, — закрывая уши руками, шепчет Люси себе в надежде заглушить этот кошмар. Делает попытку встать и — отчего-то дрожащими руками — на ощупь старается определить, почему не может пошевелить ногами. — Грей! Люси! Знакомый, пусть и сорванный голос. Джувия? Люси оглядывается. У обломков одного из домов родная ей фигура зовёт её, плачет и под полным контролем мелкой дрожи из раза в раз всё больше вбивается спиной в наполовину разгромленную стену. Секунда замешательства — и Люси срывается с места, мгновенно вылезая из-под части какой-то деревянной конструкции: на её напуганную подругу с ошеломительной скоростью несётся Пустой, ревя так, что, кажется, воздух с привкусом гари сотрясается. Люси бежит, падает и вновь, неуклюже поднимаясь на будто бы не держащие её ноги, бежит. «Успею».

«Должна».

«Не прощу».

И в какое-то незначительное мгновение Люси понимает, что не успевает: ей не хватает всего пары чёртовых секунд. Страх от этого так крепко сжимает горло, что начинает душить. И, кажется, она отчётливо видит, как монстр, отталкиваясь сильными лапами от земли, бросается на сжавшуюся в комок девушку. — Грей! Истошный крик будто будит ото сна. Крик, в котором она не узнаёт своего голоса. Он для неё отстранённый, вовсе не её, совсем чужой. И сейчас всё будто сконцентрировалось на одном человеке, оставляя остальное в мутной пелене. Там, прикрыв своим телом Джувию, стоит Грей. Пустой вцепился зубами в его руку, которой парень защитился, и крепко сжал челюсти, повиснув всем телом на ней. — Джувия, — хрипит парень, слегка поворачивая голову к ней, — я прошу тебя, уходи. И монстр, будто обезумев от его голоса, вонзает когти в тело Грея, начиная отталкиваться всеми лапами от него, чтобы оторвать кусок мяса. Слабый мужской стон сквозь крепко сжатые зубы — и парень сгибается, закашляв кровью. — Нет, отпусти! Отпусти! Девушка, взяв лежащую рядом деревяшку, бессильно начинает бить врага. С того самого мгновения, когда Грей закрыл её собой, в ней, прогнувшись, что-то треснуло. Сейчас она понимает — это была тяжёлая боль, что начала не спеша выламывать рёбра. И теперь это чувство уничтожило всё, перековеркало, изодрало. Внутри остались руины от некогда живого счастья. — Джувия, — парень отталкивает её другой рукой, — уходи! Умоля... И он, задрожав, опускается на колени, когда существо с явным удовольствием отрывает шмат от его руки. Люси сжимает рукоятку ножа до побеления костяшек. Она хочет воткнуть лезвие в шею Пустого. И желание это напрочь перекрывает любой страх и неуверенность. Остаётся только слово «убить». — Теперь я ваш?! — мерзкий полувизг раздаётся совсем близко. — Как я долго этого ждал! Люси, ощущая внутри сгусток жгучей злости, с вызовом смотрит на этого человека. Всё её существо ненавидит его, презирает, с явным желанием хочет растерзать. И девушка готова поддаться этому чувству. С радостью, но не сейчас. Ей нельзя. — Мы вместе будем управлять... Пустой, прекратив трепать Грея как тряпичную куклу, фокусируется на Занкроу, который, заметив слепой взгляд, замирает. — ...миром, — ухмыляясь, заканчивает он. Срываясь с места, монстр сбивает Главного с ног, придавив его к земле всем весом. И в шуме окружающих криков Люси может расслышать этот отрезвляющий хруст, за которым следует мужской вопль боли. Девушка не оборачивается. Лишь, немного пошатываясь, бредёт к своим друзьям сквозь облако застывшего пепла. Звук удара — и земля вновь сотрясается, буквально проглатывая подошву ботинок. — Джувия, помоги, — тихо просит Люси и приподнимает парня. Девушка сразу подхватывает Грея с другой стороны. — Что нам делать? — её голос дрожит. Люси осматривается. Этот давно прогнивший изнутри город кишит Пустыми. Они везде. Люди — отчего-то ставшими в эти секунды родными — погибают от зубов и когтей этих изголодавшихся по человеческой плоти тварей. И когда осознание полной безысходности начинает проламываться в грудь, становится немного легче дышать. — Выходы... — шепчет Грей, полностью расслабив израненное тело, — их завалило. Он перестаёт бессильно перебирать ногами и опускает голову. — Нет, — Джувия, на грани полного срыва, старается не заплакать, сжимая искусанные губы в тонкую полоску. — Сюда. Люси приоткрывает дверь пока ещё не разрушенного дома, который когда-то был уютным местечком для людей. Уже съеденных людей. — Положим его тут... аккуратно. Она закрывает все двери, окна, шторы в надежде обезопаситься. Да кому она врёт? Лишь бы заглушить те вопли, лишь бы забыть те лица. Невыносимо. — Мне нужны ткань и вода. Сама ищет в портфеле аптечку. Видеть почти не вздымающуюся грудь Грея, слышать сдерживаемые всхлипы Джувии, сжимать в руках слегка помятую фотографию их маленькой недавно рождённой семьи... Неужели всё это с ней?

Этот мир не ад вовсе, а крематорий. Они совсем не грешники — трупы, которые обречены сгореть. Сначала пламя изуродует их измождённые от всевозможных пыток тела, а после проберётся внутрь. И медленно поглотит давно разрушенную, скомканную, истерзанную душу. Этот мир — крематорий. Он пуст. Только души сгоревших воют раскалённым ветром. Только грозовые тучи осели чёрным пеплом. Только они.