Брошенка

Венди всегда считала себя очень рассудительной особой. Но когда этот фантастически наглый парень сгреб ее в охапку, вся ее рассудительность куда-то улетучилась. Захотелось стоять так вечно, захотелось прижаться теснее, захотелось странного и невозможного… и Венди испугалась. Убежала. Залезла на самое высокое дерево, спряталась в листве и даже не заметила, что за ней, оказывается, охотится целая ватага потеряшек. О них не думалось, возможно, впервые за все то время, что она провела на острове. Думалось о Феликсе и только о нем. Это было неправильно. Конечно, после памятного падения Малыша Флинна с чемпендака Венди частенько ловила себя на мысли, что Феликс-то очень и очень хорош, что у него сильные руки и широкая спина, за которой как за каменной стеной, всегда можно спрятаться. Иногда жутко хотелось его коснуться, и она била себя мысленно по пальцам, потому что приличные леди не тянутся руками к мальчишкам ни с того ни с сего. Она даже как-то раз поймала себя на том, что его смех больше не кажется ей ржанием, что для того, чтобы с ним здороваться ей приходится преодолевать не неприязнь, а смущение. Но никогда раньше она не понимала с такой удивительной ясностью, что очень даже не прочь побыть его скво. Это было ужасающим открытием. Это было неправильно, это было похоже на грехопадение. Венди читала любовные романы, которые ей подбирала мама, но то, что там описывалось не было ее случаем. Она четко понимала, что прогулок за ручку не хватит ни ей, ни ему, и такой роман мама бы не одобрила. Венди открыла в себе чувственность, она перестала быть невинной девочкой, и ей было очень стыдно осознавать то, что ей не хочется возвращаться в прежнее состояние. Когда она спустилась с дерева, красная и очень злая на саму себя, на нее выскочили потеряшки. Они хотели поймать Венди в огромную сетку, но посмотрели на ее лицо и тут же передумали. Спрятали головы в плечи, как черепахи, отступили. — Что вы делаете так поздно в лесу? — Строго спросила Венди. — Играем… в охоту. Тебя ловим, — пискнул кто-то. — В охоту играете, да? На меня охотитесь? — Прошипела Венди, — А ну марш по кроватям! Всё! Кончилась игра! И что-то такое было в ее тоне, что потеряшки сразу осознали, что игра действительно окончена, и им срочно пора в лагерь. Венди шла в хвосте колонны, бдительно следя, чтобы никто не улизнул в лес, развлекаться дальше. Иногда на нее выскакивали новые потеряшки, но Венди без особых сантиментов повторяла строгое: «в кровать!» И, хотя кроватей у потеряшек не было, были лишь подстилки из еловых ветвей, никто не осмелился указать ей на эту ошибку. Когда они добрались до лагеря, первым, что увидела Венди, был Феликс, растянувшийся на траве, как ни в чем не бывало. Это ее еще больше взбесило – он нагло украл ее покой и так спокоен сам! И лишь когда она подошла поближе, она поняла, что глаза у Феликса закрыты, а лицо залито кровью. — Что случилось? — Беспомощно спросила она. Феликс не ответил, зато ответил кто-то из потеряшек — Венди было плевать, кто. — Он обещал кого-то порезать. Наверное, порезался сам? — По постелям, и чтобы до утра я вас тут не видела! — строго сказала Венди, поднося к Феликсову рту маленькое карманное зеркальце и стараясь не показать того облегчения, с которое вызвала у нее мгновенно запотевшая зеркальная поверхность, — Этим героем я займусь сама. Будьте покойны, если он хотел кого-то порезать, он его порезал на самые маленькие кусочки в мире. А теперь спит, как ни в чем не бывало. Ну, пошли, кому сказала? Толпа вокруг как-то сразу рассосалась. Венди потащила Феликса в его шалаш, и горько раскаялась в том, что сгоряча разогнала всех. Парочка здоровых мальчишек ей бы явно не помешала: Феликс был тяжеленный. Пока она накладывала повязку, она все думала, как так получилось. Она же ненавидит Питера, а Феликс всецело ему предан. Однако она накладывает ему повязку на щеку, зашивает плоть собственными руками — в первый раз, и не чувствует ненависти или брезгливости. Только щемящее беспокойство. Венди полюбовалась на свою работу — на спящего Феликса с куском его собственной рубашки на щеке — неуместно хихикнула и подоткнула одеяло. Руки пришлось отмывать долго, тщательно тереть песком, засохшая кровь никак не хотела отскребываться. Заснуть не получилось. Венди ворочалась в своем домике на дереве, с такой манерной заботой преподнесенном ей Питером на ее первый год, или месяц, или день пребывания на острове, и все порывалась вскочить и проверить Феликса. Венди отлично понимала, что он здоров как бык и живуч как дворняга, что рана на щеке никак не может быть смертельной или хоть сколько-нибудь опасной, но ничего не могла с собой поделать. В конце концов она сдалась и до утра плела циновки, а стоило заняться рассвету, побежала в лагерь. Она старалась красться по джунглям, будто в ее беспокойстве было что-то неправильное, постыдное, будто за тревогой ее и за ее желаниями крылось нечто большее, нечто, в чем она себе признаться пока не осмеливалась… Впрочем, почему «будто»? Так оно и было.