Бог ветра

Брюнет так и не смог сомкнуть глаз. Он просто сидел, вжавшись спиной в холодную каменную стену, не пытаясь действительно рыпаться или бежать. В руках у него был тот белый платок, котором Ютака стирал кровь с его лица. И Широ, как не силился, никак не мог разжать пальцы. Так и сидел, стыло глядя в стенку, комкая небольшой квадратик нежной ткани. И каждый раз, когда вспоминал этот момент, момент преисполненный, если не нежности, то какой-то странной, по отношению к нему, заботы, губы начинали мелко дрожать. Казалось, что гордый и независимый зверь повержен. «Помните, даже самого неуправляемого хищника можно приручить», - говорил им когда-то немолодой майор, в начале их военной карьеры, когда два юнца только-только намеревались стать солдатами. И, судя по всему, Ютака этому совету внял куда глубже, чем он сам. Юу роняет голову на грудь, прикрывает глаза, прикусывает нижнюю губу и часто, всполошено дышит. Следом за растерянностью приходит злость, холодная, кристаллизированная, чистая и неприкрытая. Она, будто собирает его по отдельным частичкам, складывает в полноценный паззл. Она толкает на действия, требуя выхода всем тем эмоциям, что не удалось спустить на неудавшегося самоубийцу со стволом, преградившему ему путь к свободе. Широ поднимается на ноги, покачивается – все тело болит так, будто по нему танками катались. Он трепетно и осторожно складывает платок, прячет его во внутренний карман потрепанной жизнью и войной шинели, тянется всем телом, болезненно морщась от простреливающего застоя в мышцах. И, совсем не обращая внимания на то, как их скручивает при каждом движении, а руки и ноги снова и снова стянуты уже привычными ему кандалами, брюнет опускается на пол, упираясь разбитыми ладонями в холодную каменную крошку, и принимается отжиматься. Он делает это ровно до тех пор, пока силы не начинают покидать и без того измученное тело, но не время себя жалеть. И только тогда, когда руки от усталости подгибаются, Широ просто валится на землю, лицом в щебень, и прикрывает глаза. Он не спит, но он не в состоянии даже сесть. Да и не надо. Ощущение граничащей с сумасшествием боли во всем теле помогает ему держаться на чистейшей линии собственного сознания. Это важно, важно потому, что утром в этот карцер зайдет Ютака, и Широ просто обязан быть готов к очередной встречи с ним. И каждая минута, которая разделяет ночь и приближает утро, набатом пульса отдается в висках. Вспухшие венки на шее заметно подрагивают, а некогда бывший безупречно белым воротничок контрастно сливается с черными, как смоль, волосами. И даже сейчас, измученный, избитый, истрепанный боевыми псами, грязный, потный, с пятнами крови, он безупречно и бесконечно красив. Широ сам это знает. Как и знает, что именно таким его воспринимает его друг и враг, даже если никогда в этом не признается. Широ рвано улыбается. Его судьба слишком коварная дама. Но сколько бы троп не приходилось пройти, рано или поздно она снова и снова выводила его на Ютаку. И это все явно было неспроста. Что-то между ними двумя было недосказано, не завершено, не разрешало разойтись разными путями. Но Широ уже сейчас был готов молиться Аматэрасу, чтобы они оба не пережили эту войну. Это была его мечта – не просто умереть, умереть вместе с тем, кто всегда был для него дороже всего остального грязного и порочного мира. Мира с его вездесущими шпионами императора, с пошлыми и самоуверенными американцами, с продажными японками, с где-то существующими и воюющими Германией и СССР. Ему не нужен был этот мир. Ему нужен был Ютака. И Широ знал, при жизни он ни за что не получит желаемого, а потому жаждал смерти – вместе с ним. Даже если порознь, главное, чтобы в этой войне. Хоть и знал, у богов просить смерти другому человеку нельзя – можно получить куда более сильное наказание. Его наказанием была бы жизнь. Если война закончится, его объявят военным преступником, а это смертная казнь. И Широ не хотел позорно болтаться на веревке в узкой белой комнатушке, истекая под себя испражнениями тела, которые оно выделит, стоит грубым волокнам вдавиться в его кадык, лишая жизни. Такой исход был слишком некрасивым, чтобы на него можно было согласиться. Заканчивать жизнь самоубийством, как истинный самурай, Широ тоже не хотел. Он не верил, что рука не дрогнет в последний момент. И он не врал, когда говорил, что был бы счастлив, если бы его кровь под корни деревьев пустил сам Ютака. Это была бы лучшая смерть, из которых можно было бы только выбирать. В груди до невыносимого жжет, кажется, ему при попытке остановить сломали ребро. И если это так, это плохо, потому что он скован сейчас настолько, что не в состоянии помочь себе сам. Но гордость тоже мерзкая штука, Широ никогда не опустится до того, что бы просить о помощи, чтобы звать Ютаку или его прихвостней и просить медика. А вот требовать… Брюнет зло усмехается, отталкивается на ладони, кое-как садится и заходится орать. Что-то несуразное, на одной ноте, на одном звуке, кашляя и срываясь в дыхании, но орать, ровным счетом до тех пор, пока его не услышат. Он знает, монахи без разрешения капитана сюда не сунутся, какими бы добрыми и благочестивыми они бы ни были. Остается уповать на то, что шатен не спит мертвым сном, а его псы, в случае обратном, не побоятся разбудить. Через минут десять такого крика, кашель становится сильнее, что только четче указывает на верность теории брюнета – если ребро не сломано, то как минимум трещина там точно есть. И в тот момент, когда он начинает заканчиваться, открывается дощатая склизкая дверь карцера, на пороге стоит взъерошенный и, о да, сонный капитан, в шинели поверх обнаженной груди и подштанников – видимо, и не одевался, как подняли, так и явился. - Чего разорался, мать твою? – Ютака хмурится, складывая руки на груди. - Тебе идет, - усмехается Широ, кивая на внешний вид друга, хрипло кашляя. - Если ты разбудил меня за тем, чтобы это сообщить, я польщен, но я пошел спать. - Ну, если бы я знал, что ты придешь ко мне в таком виде, я бы разбудил тебя раньше. - Это все, что ты хотел? Спокойной ночи. - Нет, - брюнет пытается с трудом подняться и сесть на лавку. – Мне врач нужен. Ютака только вопросительно вздергивает бровь. - Ты не охренел излишне часом, родной мой? - Уже родной? – язвит Широ, снова кашляя – вот теперь сказались и отжимания, и холодный пол, и крик во всю глотку. - Да, с того момента, как тебя опять увидел, так насквозь пропитался теплыми чувствами. Как теперь без тебя жить ума не приложу, - хмыкает Юта. - Ну, раз все так серьезно, мне нужен врач. А то скопычусь, не будет больше к кому так тепло относиться. Зачахнешь еще. - Я тебя под сакурой похороню. Лично. И буду в ханами приходить, горевать, - Ютака наспех застегивает шинель, пряча торс за колючей тканью. - Это прекрасно. Но пока я скопычусь, сакура отцветет – будешь наблюдать, как я разлагаюсь до следующей весны? - Я ж не под цветущей тебе могилу обещаю, - хмыкает Ютака. – Тебе будет уже похер, под какой сакурой тебя закопали. - Скотина, - буднично и обиженно выдыхает брюнет. – Но это не отменяет моего требования заиметь врача. - До смерти? – мило улыбается Ютака, прислонившись к каменной стенке, складывая руки на груди. - Иди в жопу! – Широ отворачивается. - Про это мы тоже уже говорили. Ты уже определился, чего ты конкретно хочешь? Брюнет резко оборачивается, намеренный выдать очередную гневную колкость, но его тут же от этого необдуманного движения складывает, срывая в тяжелый кашель. Ютака только хмурится. - Какого черта, Широ? Очередная попытка улизнуть? Актер из тебя отвратительный, надо отметить. Но брюнет не в состоянии ответить. Он медленно сползает на колени, обнимая себя скованными руками, буквально захлебываясь сырым воздухом. Кашель становится настолько мощным, что душит его, меняя цвет лица на пепельно-серый буквально на глазах. Капитан хмурится, после подходит к брюнету, вскидывает на себя лицо и ведет головой. - Да что ж тебе так коньки откинуть не ймется, Широ? – злобно цедит он и рывком поднимается, выглядывая из карцера. - Солдат! Немедленно приведите медика в ту комнату, которую нам выдали как временно операционную! Получив короткое «есть», капитан кивает, возвращается к брюнету, вздергивает того на ноги, присев на корточки, снимая кандалы. - Ты помнишь мои заповеди про «сбежать», я надеюсь, - сухо предупреждает, после цепляет за локоть и абсолютно бесцеремонно, игнорируя кашель и тихие стоны боли, волочит за собой. Из помещения выгоняет всех, силой укладывая дезертира на стол, временно ставший операционным, подпускает к нему врача и отходит в сторону, прижавшись лопатками к стене. Все то время, пока Широ осматривают, ощупывают и решают, что предпринять, Ютака стоит недвижимо, подобно тени, не сводя глаз со своего пленника. Он и сам до конца не может понять, зачем так с ним сейчас носится. Никакими ценными данными он не обладает, отряд его почти весь уничтожен – кто пристрелен, кто отловлен, кого настигла «кара богов» - леса Японии полны неожиданностей. Но что-то же заставляет его сейчас вот так вот стоять и надеяться, что прогнозы врача будут хоть как-то утешительны. Он не готов просто так взять и подарить этого черноглазого наглеца смерти. - Капитан, - врач оборачивается на мужчину, чуть кланяется. – Надо оперировать. - Начинается, - ворчит Ютака. - Я не хочу быть голословным, но, кажется, у солдата не только сломано пару ребер, но и повреждено легкое. Как бы не пошло необратимых процессов. - Какие гарантии восстановления после операции? - Стопроцентные, - хрипит Широ со стола, - если ты перестанешь трепаться и примешь чертово решение! - Доктор, а можно ему еще и язык отрезать? – прищуривается мужчина. – И в задницу затолкать! Врач бледнеет. - Простите? - Забудьте, - машет рукой Ютака. – Оперируйте. Все, что вам нужно, предоставят. Если что-то будет выходить из-под контроля, зовите. Шатен подходит к столу, склоняется над брюнетом, цепляя пальцами его подбородок, рывком разворачивает на себя, и опускается опасно низко, почти задевая губами губы. От такого жеста Широ продирает насквозь – и это тоже заметно невооруженным глазом. - Тебе сейчас даже морфий не нужен. Кажется, у тебя есть наркотик покруче, да, Широ-сама? Брюнет только закрывает глаза, пытаясь увести голову. Но грубые пальцы возвращают ее в прежнее положение. - Так вот, что я хотел сказать. Врача не доводить. Сбежать не пытаться. И быть паинькой. Оклемаешься, вернешься в каменные стены. Нарушишь мои условия, умирать будешь очень долго. Все проклянешь в этом мире. Понял меня? - Юта… - Понял?! – тот со злостью сжимает пальцы на челюстных косточках. - Так точно, - шепот хриплый, с губ снова рвется кашель. Но он сейчас не может противиться, сейчас очень как-то хочется еще пожить. - Смотри мне, - Ютака рывком его отпускает, ладонью отталкивая голову. – Приступайте, сенсей. По окончанию и результатам передайте, чтобы доложили. Попытается удрать, стреляйте на поражение. - Хорошо, капитан Уке, - коротко кланяется врач. Шатен идет к двери, после еще раз оборачивается, коротко глянув на брюнета. - Заслужи право жить, Юу. И я подумаю, что с тобой делать дальше.