Бог ветра

— Капитан Уке, Вам важное письмо! — адъютант офицера склонился в глубоком поклоне.  — От кого письмо? — мужчина даже не повернулся к парню, продолжая созерцать в окно тренировку бойцов на плацу.  — От адмирала Нагумо, капитан, — голос адьютанта даже не дрогнул. Ютака развернулся, протягивая руку.  — Давай. Иди. Понадобишься, позову. Как наш пленник?  — Доктор говорит, что крайне медленно идет на поправку. Есть отказывается. И это не по медицинским показателям.  — Будет сильно козлить, вливайте, — кивает шатен, склоняясь к сапогу, вынимая клинок.  — Так точно, капитан, — парень снова кланяется, отдает честь и покидает помещение. Ютака медленно поворачивается к окну, в который раз бросая свой «отеческий» взгляд на солдат. Буквально неделю назад его отряд получил новое подкрепление — десяток юнцов, которым только-только перевалило за семнадцать. Их глаза горели, сердце пылало ринуться в бой за страну, за императора, а мозг жаждал подвигов и славы. Их тело было крепким, неискушенным, выносливым. И они еще не знали, что ждет их впереди. Пока они только отрабатывали приемы под присмотром старших. Ютака коротко улыбнулся. Когда-то он был таким же — юным, дерзким. Армия была дня него самой настоящей романтикой, тем, о чем так незаурядно пишут в любовных романах. Впереди были годы тренировок, а он уже тогда мечтал об особом статусе, победах и славе. Апрель, 1934 года. Военная база Кокутай Касумигара, префектура Ибараки. Их привезли на военную базу, где семнадцатилетнему юноше Уке Ютаке предстояло пройти три года изнуряющей учебки за право получить звание авиатора с доступом не только к полетам, но и, может быть, к полноценным выполнениям военных операций. Они, вчерашние подростки, живущие на стыке двух войн, были настолько очарованы той силой, которая покорила небо, соединив ее в единое с магией моря, что все, без разбору рвались в стройные ряды военно-морского флота императорской армии. Они, полсотни мальчишек из разных мест, сословий и семей, сбившиеся на плацу в кучку, растерянно смотрели на статных офицеров, которые пока негромко переговаривались между собой, явно кого-то ожидая, кого-то из высшего эшелона. Они, вчерашние школьники, едва-едва закончив среднюю школу, и с трудом освоив необходимый минимум в две с половиной тысячи иероглифов, сейчас стояли плечом к плечу, в тонких рубахах и изрядно промерзали от пронизывающего ветра. Они догадывались, что легко не будет, но жажда военной славы была сильнее таких неудобств. Через полчаса за воротами базы раздался пронзительный автомобильный гудок, после те распахнулись, и из грузовика, заехавшего на территорию, на медленном ходу начали выпрыгивать курсанты. И судя по их форме и внешнему виду, парни были без пяти минут авиаторами. В кучке новобранцев прокатился завистливый вздох. Ютака наблюдал за всем этим с горящим взглядом, рисуя в воображении картины, как он вот точно так же будет выпрыгивать из автомобиля, чтобы встать на построение. И засмотрелся настолько, что не заметил, как, сдав боком, чтобы получше видеть, влетел в кого-то плечом, с размаху наступив на ногу. В ответ тут же прилетела мощная оплеуха — Ютака не удержался, падая в пыль, вскидывая голову.  — На войне за такую расхлябанность убивают сразу, — процедил рядом стоящий курсант. Ютака прищурился. Над ним возвышался жгучий брюнет со жгучими черными глазами, казалось, там была бездна, и едко усмехался. Он был в белой форме, и это была не форма ученика. Исходя из знаков на ней, тот уже достиг звания авиатора 4 класса. И именно этот факт сейчас вызвал в груди подростка жгучую ревность, а следом и ненависть. Он приподнимается на локте, но что-либо предпринять не решается, еще не зная, что за этой короткой стычкой наблюдает весь плац. Брюнет улыбается и протягивает руку.  — Поднимайся. Под одним небом все ходим.  — Сам встану, — шипит Ютака, поднимаясь, отходя чуть назад. Вот так вот, не успел поступить, а у него уже завелся личный враг из старших курсантов. Парень был наслышан о дедовщине, и заранее предвкушал «веселую» жизнь. Брюнет только пожимает плечами и отходит — в начало строя. В Ютаке поднимается вторая волна ревности и ненависти — так этот выскочка еще и в довольно высоком статусе среди курсантов. Это был его личный провал. Построение проходит нормально, хотя Ютака больше слушает, нежели смотрит — у него не хватает сил поднять глаза, не хватает сил схлестнуться снова и снова взглядами с черноглазым наглецом. После отправляется на первые в своей жизни лекции, сменив рубаху и штаны на первую в своей жизни форму. После ужина начало казаться, что мелкое происшествие осталось позади и жизнь налаживается. А во время отбоя его вызвало к себе командование. Через полчаса семнадцатилетний подросток сидел на бревнах, за воротами базы, и ревел белугой, вытирая слезы белоснежным рукавом. Мать прислала телеграмму, в которой сообщала, что обдумав все, она забирает свое разрешение на то, чтобы курсант Уке учился в рядах военно-морских сил. И поскольку такой документ имел существенную силу, особенно с учетом, что парнишка был единственным мужчиной в семье, командование известило, что утром тот должен будет с первым автомобилем вернуться на станцию и отправиться домой. И это настолько его расстроило, что он не сдержался — так и выбежал, сжимая в пальцах телеграмму и заявление матери о разрешении на вступление в учебку. Сколько проревел, Ютака не знал. Он знал одно, что вернуться в деревню для него будет позором — соседские мальчишки, с такой завистью наблюдавшие, как его забирает военный комендант, просто засмеют теперь.  — Не вернут обратно, повешусь, — пробормотал парень.  — Так поступают трусы. От неожиданного голоса рядом, Ютака дернулся так, что буквально кубарем полетел бы с бревен, если бы его не перехватила рука.  — Какого черта? Ты?! — тот даже вспыхнул от гнева. — Смеяться надо мной пришел, да?!  — Если бы я хотел посмеяться, я бы не пришел, я бы утра дождался, — хмыкнул брюнет, после вынул пачку с самокрутками, вытряхнул одну, подкурил и потянулся рукой, забирая телеграмму. — Что у тебя тут? - ЭЙ! - О, — кажется, что парень просто не обращает внимания на все эти эмоциональные выпады со стороны, оставаясь просто нордически спокойным, подобно снегам на вечных вершинах гор Хоккайдо.  — Да… — Ютака низко опускает голову. На ресницах снова вскипают слезы. — Я так об этом мечтал… а она. Она же знала. И вдруг… передумала… Мальчишка закрывает лицо ладонями, всхлипывает. - Эй, ты же солдат, чего ты? — брюнет поднимается, зажимает сигарету в уголке губ, после вынимает из нагрудного кармана белоснежный платок, поднимает на себя голову парня и принимается вытирать слезы. — Так сильно хочется служить? Ютака только всхлипывает и кивает.  — Армия — не сахар.  — То-то я смотрю, тебя от ее горечи уже в авиаторы возвели, — огрызается Ютака. Брюнет только смеется.  — Боец. Люблю таких, — он вкладывает в пальцы подростка платок, после вынимает из нагрудного кармана какую-то бумагу, забирает письмо, долго что-то изучает, после внизу размашисто ставит подпись, складывает эту бумагу обратно в карман, и улыбается, протягивая руку.  — Пошли. А то не выспишься, а подъем ранний.  — Что ты сделал?  — Тебе не надо знать. Пойдем в казармы. Ютака складывает платок, зачем-то прячет его в карман и молча идет за брюнетом. И уже стоя в дверях, оборачивается. - Эй, — на этот зов курсант оборачивается. — Зовут тебя как? - Юу, — с улыбкой отвечает брюнет. — Широяма Юу. Всю ночь Ютака пролежал на спине, стыло глядя в потолок, все равно заранее прощаясь с армией — ни на какие уговоры начальство не пойдет, он это знал точно. И всю ночь не выпускал из рук платок, который был как-то слишком неестественно белоснежным, как для солдатского носового платка. На построение шел, как на убой, ничего не видя, никого не слыша. Ему уже было все равно. В то утро он узнал, что буквально за час до построения пришло еще одно письмо от его матери, в которой она выразила окончательную волю к тому, чтобы ее сын служил в рядах японской армии. А еще пару дней спустя его и еще с пяток молодых курсантов закрепили за отрядом, руководителем которого оказался тот самый черноглазый наглец. Ютака усмехнулся.  — Как я тогда не догадался, что ты просто подделал это чертово письмо. И ведь ты никогда больше не поднимал эту тему. Что с нами сейчас стало, Юу? Капитан быстрым движением вскрыл конверт, в котором его коротким письмом извещали о необходимости завтра прибыть в Тсу для встречи с адмиралом. На повестке дня были какие-то странные изменения в стратегии ведения войны и перемен в качественном составе армии. Эта формулировка капитану не нравилась. Перемены в мятежное время хорошими не бывают. А во внезапную победу Японии капитан немного не верил. Чтобы победить, нужно время. И они сейчас все делали для этого. Да и уезжать из храма тогда, когда тут на курортно-санаторном содержании находился чуть ли не враг номер один, было неразумно. Отказаться же Ютака не мог — приказы не оспаривались, а он был идеальным солдатом, чтобы бездумно игнорировать встречи с такими должностными лицами.  — Капитан, он сейчас спит, — доктор встречает полковника на входе, преграждая путь в комнату.  — Проснется, — шатен не намерен церемониться.  — Я бы не рекомендовал… — робко начинает доктор, но осекается под сталью взгляда.  — Сенсей, вы когда завтракали?  — Еще не…  — Ступайте, — коротко кивает мужчина. — Вас покормят. А я прослежу за вашим пациентом. Жить останется, если не будет много болтать. Доктор только кивает, после выдыхает и быстро покидает помещение. Ютака проходит в комнату, замирая у двери, наблюдая за спящим Юу.  — Ты научил меня многому, — шатен поджимает губы. — Помнишь, когда ты прикрыл меня во время моей самоволки и взял на себя? Я тебя спросил, зачем? Ты ответил — что на то она и дружба. И что на самом деле доверять нельзя никому, даже лучшему другу. Ты с усмешкой пообещал мне, что еще обязательно предашь меня. Если бы я тогда знал, что ты не врал.  — Я хотел бы, чтобы это было ложью, — подает тихий голос брюнет, не открывая глаз. — Но ты очень хотел, чтобы тебя предали.  — Ты не спишь, — в голос Уке возвращается сталь.  — Я знал, что ты придешь. Как я мог проспать. Тебя здесь две недели не было, я уже забыл, как ты звучишь.  — Так сильно ждал? — усмехается шатен, проходя в комнату. - Нет. Переживал, чтобы тебя не убили. А то меня кроме тебя отсюда никто не выпустит. А я не хочу под трибунал. Это больно и некрасиво.  — Ужасно, — язвит Ютака. — Я попрощаться зашел. Юу запрокидывает голову, открывая глаза, ошарашено глядя на шатена. — Не дергайся так. На дня три. Отъеду по делам. И ты знаешь, мне как-то очень не хочется закрывать тебя в сыром карцере при раненных легких. Не потому, что жалко, а потому, что ты потом проваляешься еще дольше, а меня задрало кормить тебя казенными харчами. Поэтому, пообещай мне, что будешь паинькой.  — Нууу, я даже не знаю, — тянет Юу. — А что мне за это будет? Ютака подходит ближе, склоняется, ведет пальцами по щеке, поднимая лицо на себя, тягуче, медленно, задев большим краешек нижней губы. И усмехается, когда ловит момент, как разъезжается зрачок брюнета, а дыхание рвется.  — Я уже предлагал тебе заслужить право на жизнь, — шепчет он на губы, прижимая пальцы к виску брюнета. — Этого уже для тебя достаточно. И снова знакомый жест, когда ладонь отталкивает от себя голову. Ютака идет к двери, коротко оборачиваясь.  — Три дня, Широ. Иначе спущу все шкуры, которые ты себе нарастил. Я вернусь — куда нужно будет, туда и вернусь. Ты это знаешь.