Бог ветра

Ютака поднимает голову, пару секунд смотрит на темную гладь реки, после стряхивает руку со своего плеча.  — Тебе какое дело? — шипит он. Шатен хлопает себя по карманам, находит пачку, подкуривает, на короткий момент озаряя лицо пламенем от спичек. - Ммм, да, ты прав, — брюнет идет к реке поближе. — До твоих прихвостней мне дела никакого. Он коротко оборачивается.  — За тебя волнуюсь.  — А не за свою ли задницу? — цедит шатен. Он и так на взводе, а этот нахал еще смеет как-то и что-то комментировать. Юу только пожимает плечами. Он пару секунд стоит неподвижно, после разувается, снимает солдатские штаны, бросая их на камни, и шагает в воду — только сейчас Ютака понимает, что парень не только без бинтов, но и без нижнего белья. Он хмыкает, продолжая курить. Весна едва начиналась, и вода должна была быть не просто холодной, ледяной.  — Свалишься с воспалением легких, сгоришь заживо, — шатен коротко и безразлично предупреждает брюнета, склоняя голову к плечу. — Ни таблетки на твою шкуру не выпишу. Ответом становится тихий смех, тот самый смех, за который Юта его ненавидел больше всего.  — Ты здесь пришлый. Ты ни на йоту не осознаешь святость и силу этой земли, — брюнет оборачивается, стоя в воде по пояс. — Эту реку паломники зимой вброд пересекали, чтобы до святилища Аматэрасу добраться, а ты мне про какое-то воспаление.  — Тебе не кажется, что ты обнаглел сверх меры? — Ютака тянется к сапогу, вынимает клинок и кладет рядом. За спиной еле уловимый шорох, и его это напрягает. Монахи, видать, никак не успокоятся. С другой стороны, любить капитана и его отряд было не за что – они, словно, варвары ворвались на территорию храма, были шумными, резкими, дерзкими, проливали кровь и не задумывались над тем, как грешат, и как этим самым пачкают святую землю, которая в условиях войны не могла сама себя защитить.  — Не бойся, пока я рядом с тобой, монахи тебя не тронут, — Юу улыбается, ведя ладонью по водной глади. — Хочешь сказать, что я, скот такой, должен сидеть в карцере, а я при этом спокойно рассекаю по территории храма, когда мне вздумается? Тебя это бесит?  — Допустим, — сейчас голосом капитана можно сталь резать. Он не двигается, весь обращен в слух, при этом не спускает глаз с брюнета. Ему не нравится эту ситуация, он чувствует себя окруженным. Не то, чтобы Ютака не мог отбиться, но потрепать его могут существенно.  — Ты так ничего обо мне и не узнал, — качает головой брюнет.  — Широ, у меня твои экивоки уже в печени сидят, — капитан щурится. — И меня начинает это не просто злить, а прямо-таки бесить до желания вогнать тебе лезвие клинка в горло. Улыбка становится шире.  — Ты ведешься на мои провокации. Ты уже проиграл, Юта. Твои парни уже шушукаются у тебя за спиной. Они никак не могут понять, почему я до сих пор не только не казнен, но и свободно перемещаюсь по твоему лагерю. Я подрываю их доверие к тебе, а ты позволяешь этому произойти. А знаешь, что самое ироничное в этом всем? - Ну? - То, что ты и сам не можешь этого понять.  — Чего я, блядь, понять не могу?! — Ютака уже буквально рычит, заводясь с полуслова. Юу качает головой. Он не спешит. Спокойно умывается, после откидывается на спину, расслабляясь — так и лежит на воде, пока волосы полностью не намокают, и снова выпрямляется.  — Ты на моей территории, Юта. Я завел вас сюда и намеренно тебе сдался. А ты так ничего и не понял.  — Какого? — полковник хмурится.  — Это у тебя есть семья. Прости, была. Это ты из Токио. Мальчик, не знавший трудностей. А это, — Юу окидывает местность взглядом. И, несмотря на темноту, свечения сигареты и едва пробивающейся сквозь тучи луны, достаточно, чтобы заметить, сколько любви и тепла в этом взгляде, — это мой дом, Юта. Исэ Джингу — мое пристанище. Брюнет снова умывает лицо, потом зачерпывает в ладони воду и делает глоток.  — Мне было девять, когда мои родители умерли. Отец погиб в шторме на рыболовном судне, а мать слегла с сердцем, и, не выдержав этой потери, ушла почти сразу следом за ним. Дом, в котором мы жили, принадлежал какому-то человеку, и он выгнал меня, стоило мне официально стать сиротой. Выгнал. Просто на улицу. И я скитался, прося еды, попить и циновку, переночевать. Пару раз попадал под дождь. В итоге, свалился с тем самым воспалением легких. Таким меня, почти умирающим, под кустами, подобрал монах. И забрал с собой. Они меня выходили. С девяти лет, Юта, я жил при храме. При этом самом храме, — Юу снова мягко улыбается, его голос нежный и спокойный, а воспоминания наполнены невозможным теплом. — Мне незачем сбегать от тебя, потому что я дома. И если мне будет угрожать опасность, монахи будут в силах меня защитить. Поэтому, пока ты со мной, тебе нечего бояться. Ютака ошарашено смотрит на брюнета, пытаясь осмыслить все сказанное. Он тушит сигарету о камень, подкуривает новую и снова поднимает глаза. Сердце стучит и отзывается во всем теле так, что больно даже дышать. Неужели, он, и правда, настолько слепой? Капитан ощущает, как ладони становятся мокрыми, а дыхание — рваным.  — Почему ты никогда этого не рассказывал? — очень тихо спрашивает он.  — Тебе не нужно было этого знать. Монахи научили меня мудрости, что всему свое время. Да и ты никогда не спрашивал. А меня все устраивало. Зато ты так легко пошел в мою ловушку, что я был удивлен. Я думал, мы пободаемся. А ты просто взял и пришел. Вас пустили только потому, что я разрешил, хоть верховный и был против. А потом я вышел в нужном месте, сразу сдавшись в руки твоим псам.  — Но почему? — Ютака никак не может понять, в чем подвох.  — Ты уничтожил мой отряд, — Юу пожимает плечами. — Выкосил своими руками всех тех, кого я воспитывал, взращивал, учил. Они были лучшими.  — Не настолько лучшими, раз мои смогли их стереть с лица земли. Брюнет только покорно кивает, соглашаясь.  — У тебя остался только я. А ты на меня руку не поднимешь. Мне некуда идти. Мне незачем это делать. Война заканчивается. Новых я не наберу — обучить не успею. Я числюсь в розыске, я враг своей страны, — Широ болезненно смеется. — Ками-сама, я, тот, кто всегда жил в сердце Японии, кто нес Японию в собственном сердце, официально считаюсь ее врагом. Я не ерничаю, когда говорю, что у меня всего один вариант — смерть. Но я хочу, чтобы это сделал ты. А ты не хочешь… И любить меня не хочешь… А я не могу тебя бросить. Потому что, после того, что вскоре случится, ты попытаешься наложить на себя руки. Только у тебя даже Кадзуо отобрали, некому будет снести твою голову катаной. И ты это понимаешь, хоть и не можешь принять. Ты не хочешь в это верить. А я не могу допустить, чтобы ты сошел с ума от боли.  — Что ты несешь? — сипит Ютака. Он сейчас будто пришибленный, не в состоянии даже пошевелиться. Он за короткое время услышал слишком много, и ничего из всего сказанного никак не укладывается в его голове.  — Седьмое декабря тысяча девятьсот сорок первого года. Как ты думаешь, почему я так психовал? Почему я дезертировал? Как ты думаешь, почему я так ненавижу Такиджиро?  — Мы же тогда выиграли эту схватку… — неуверенно начинает Ютака.  — А ты знаешь, какой ценой?! — брюнет срывается на крик, ударяя ладонями по воде, встряхивая волосами. На глазах дрожат капли — непонятно, слезы или речная вода. — 29 самолетов! 29, Юта! Брюнет отворачивается, обнимая себя руками. Воспоминания нахлынули так стремительно, что он не мог сдержать эмоций. Стон, полный боли и отчаяния, срывается с губ прежде, чем брюнет просто падает на колени, в воду, и даже невооруженным глазом заметно, как сильно он дрожит. Капитан ошарашено на это смотрит, прикусывая губу. И начинает понимать.  — Юу… — он поднимается, снимает с плеч шинель, бросает ее на камни, и идет в воду, не раздеваясь. Склоняется над брюнетом, подхватывая его под плечи, поднимает на ноги.  — Им и двадцати пяти не было, — сипит тот, не открывая глаз. — Лучшие из лучших. Они так хотели жить. Все… Двадцать из них были моими. Их просто у меня забрали. Поставили перед фактом, что к седьмому они должны быть на авианосце. Им обещали стремительную победу, славу, деньги. А я уже тогда знал, что я вижу их в последний раз. Я видел их тела — он сожжены до костей. Брюнет плачет, не скрывая слез. Эти слезы злые, полны бессилия, полны горькой утраты. Он дрожит, не пытаясь вырываться из рук, которые его держат.  — Я проводил их в тот полет и ушел. Ушел насовсем. Забрал оставшихся в живых. Страна забрала у меня лучших. Остальных забрал ты. Ради чего мне жить, Юта?  — Пойдем на берег, — шатен никак не комментирует. Он сильнее сжимает плечи брюнета, почти силой выводя его, после подхватывает шинель, набрасывает на Юу, молча застегивает пуговицы и поднимает глаза.  — Теперь они пришли за тобой, Юта. И я не хочу, чтобы ты испытал хоть каплю той боли, которую испытал я. Но ты меня не услышал. И теперь ты вынужден их отпустить. Только ты заранее знаешь, что они погибнут. Тебе это сказали в лицо.  — Послезавтра приезжает адмирал, — шатен говорит ровно, отчасти строго. — Тебя не должно здесь быть. Уходи, Юу. Выбери город, назови его мне и уходи. Мои парни не станут тебя там искать. Никто тебя не тронет. Уходи и проживи остаток своей жизни в покое и подальше от меня.  — Мой дом здесь. Ютака качает головой.  — Если тебя увидят здесь, тебя убьют. А потом убьют и меня, за то, что… укрывал опасного преступника. Уходи, Юу. Я… прошу тебя, — Ютака опускает глаза. Брюнет какое-то время молчит.  — Пообещай мне, что оставите храм в покое.  — Обещаю, — кивает шатен.  — Ладно, — брюнет снимает с себя шинель, тянется к штанам, и после того, как одевается, выпрямляется. — Я не прощаюсь, Юта. - Нет, — тот качает головой. — Уходи навсегда. Сделай так, чтобы наши пути больше никогда не пересеклись. Если ты любишь меня, как ты говоришь, сделай это ради этой гребанной непонятной мне любви! Брюнет какое-то время молчит, стыло смотрит на каменную крошку на земле, после кивает.  — Прощай, — он бросает последний взгляд на парня, после срывается на бег, уходя к лесам. Через пару минут его уже не видно и не слышно. Ютака стоит еще минут пять, глядя в темноту, после обнимает себя руками.  — Я сяду за штурвал вместе с ними, Юу. Хотя бы для того, чтобы не было так мучительно больно.