Бог ветра

19 октября 1944 года, Филиппины. Майор Уке Ютака сидел за письменным столом и в последний раз сверял списки пилотов, которым с утра предстояло выйти в последний полет в своей жизни. Полет чести, как выразился один из генералов, поддерживающих политику Ониджиро. И этому верили все. Главное в «богах ветра», которые пришли на смену «демонам неба», было то, что они сами хотели этого. И попытки отговорить их от такой затеи воспринимались, как оскорбление. Они хотели умереть за свою страну. В это верили все – от генералов до рядовых авиаторов. Все, кроме Уке Ютаки. Он еще раз пробежался глазами по спискам, провел под последним именем черту. И через минуту со злости скомкал листок, швыряя его за спину. На полу, позади, лежало с десяток таких листов, исписанных рукой майора. Он резко встал, вышел на улицу, закурил, глядя в звездное небо. Он бы согласился с тем, что предложил Ониши-сама, если бы не было еще одного болезненного «но», даже если допустить, что ценность человеческой жизни каждый для себя определял сам. Ютака никак не мог понять, как после того, что сделала американская авиация с производственными мощностями в Нагоя, можно собственными руками уничтожать то, что еще осталось после кровопролитных схваток с «янки»? На счету японской армии оставалось что-то около двух тысяч самолетов, за штурвалом которых сидели те самые «демоны». Zero A6M Mitsubishi (Reisen) всегда ужасал и устрашал противника, легко обходя мощную технику американцев маневренностью, за счет этого, если не выигрывая бои, то хотя бы уходя от столкновений, спасая тем самым жизнь своим пилотам. И так было всегда. Но после ряда крупных поражений и крупных потерь, стальные красавцы простаивали. И, несомненно, их стоило запустить в небо, но не такой же ценой. Уке выдохнул дым, не отрывая взгляда от неба, стараясь отпустить любые мысли по этому поводу. Иначе, он начинал злиться, что выбивало его из колеи, тем самым ставя под удар его собственную репутацию. - Уке-сама, - к майору подбежал Кадзуо, отдавая честь, после чего вытянулся в струнку и звонко рассмеялся. – Мы там немножко выпиваем за победу Японии, не хотите к нам? Ютака глухо выдохнул. Еще полгода назад он бы устроил им головомойку за распитие перед выходом на боевое задание. А сейчас…Разве можно было запретить парням такую маленькую слабость перед смертью? - Нет, не хочу вас напрягать своим присутствием, - качает отрицательно головой майор. - Вы нас совсем не… - начинает Кадзуо, но осекается, остановленный жестом. – Извините. - Ступай. Я поработаю еще. Если разойдетесь раньше, чем я лягу, заскочи ко мне. - Так точно, майор Уке, - кивает парнишка и снова солнечно улыбается. Шатен только зубы сцепляет, чтобы никак и ничем не выдать собственные эмоции по этому поводу. А тот снова отдает честь и убегает, скрываясь в темноте, в той стороне, где звучит хор молодых голосов. Ютака выдыхает и опускается на корточки, затягивается горьким дымом, стыло глядя в землю. - Как же мне сейчас тебя не хватает… - шепчет он, прикрывая глаза. Он, как и обещал, буквально через три дня снял свою ораву с территории храма, спустившись в ближайший город. Там и дождались адмирала, а после того, как Ониши сам рассказал, что ждет верных сыновей Ямато, их и вовсе перебазировали на Окинаву. Спецотряд Уке Ютаки был расформирован. Все, кто не имел отношения к авиации, были отправлены пехотой – кто в Китай, кто в Корею, кто остался в Японии. Остальных сформировали в новый отряд, поставили Ютаку над ними командиром, повысили по званию. И со временем, когда приблизился час Х – перебросили на Филиппины. И чем дальше шатен был от Японии, тем больнее ему было. Здесь он чувствовал себя брошенным. И даже Кадзуо не мог его утешить. Да и что он мог – тот, кто уже был полгода как приговоренный к добровольной смерти. - Мне так хочется, чтобы, как тогда… Пусть я сяду на бревна и буду реветь, а ты появишься, чтобы высмеять меня. Пусть так. Но чтобы рядом, - Ютака ведет рукой по земле, собирая между пальцев жухлую траву, вспарывая кожу микропорезами краями отдельных травинок, никак не реагируя на саднящую боль. – Моя ненависть к тебе ничтожна по сравнению с тем, как я в тебе нуждаюсь. Я согласен на эту обоюдную вражду, лишь бы… Ютака судорожно вдыхает и вздрагивает – где-то в ночи, тишину разрывает хор неровных голосов, унося в небо слова бессмертной «Doki no Sakura». У кого-то получается тянуть ноты, кто просто подпевает, но этот хор, эта песня… Они будто смеются над смертью, будто пытаются уверить всех, что следом за последним вылетом придет новая жизнь. Они все вернутся, вернутся живыми. И, несмотря на их полное согласие умереть за страну, они просто уверенны, что вернутся домой. Ютака запрокидывает голову, разомкнув губы в беззвучном крике, крике, полном беспомощности, полном боли, полном отчаяния. И будто в унисон с этим вверх, в небо, уносятся голоса, которые, смеются смерти в лицо, поют ей песню. Майор очнулся только тогда, когда песня стихла. Следом за ней послышался дружный гогот. Если он еще минуту пробудет сам, он просто сойдет с ума. Ютака поднимается на ноги, отряхивает шинель, поправляет волосы – от хвоста он избавился в тот же день, как ему сообщили: «Sakurakage» больше не существует. Все, что осталось от прежней прически – аккуратное едва волнистое каре. Шатен подходит к месту сборища, не выдавая себя, пару минут просто наблюдает. Парни разожгли костер рядом с одним из самолетов, курят, пьют из неглубоких рюмок, рассказывают друг другу истории из жизни, щедро разбавляя их пошлыми шуточками и дружным гоготом. Кто-то резко оборачивается назад, за спину, прислушиваясь к шорохам в темноте. И когда вся компания напрягается, самый молодой парнишка вскакивает и убегает за самолеты, чтобы вернуться со щенком на руках. Тот пищит, ластится, тянется к каждому. Ютака замирает. От этой картины его скручивает жгучим спазмом боли. Щенок – как символ того, что вся жизнь впереди. Такой маленький, недавно рожденный. И его парни, его юнцы, его перья и крылья. У них вся жизнь была будущим, им бы жениться, рожать детей, растить их. Но нет. Завтра последний раз взойдет солнце для сыновей своей страны на самом краю света. Майор не выдерживает. Он шагает вперед, на освещенный костром участок. Парни тут же вскакивают, отдав честь, уступая место. - Вольно, - Ютака морщится, как от зубной боли, машет рукой. – Сидите. Я найду где. Чаю дадите? - Так точно, - Кадзуо улыбается, склоняется над котелком, зачерпывая кипяток в кружку. – Покормить вас? - Я не голоден. Вы на меня не отвлекайтесь. Я просто… рядом посижу, послушаю. Шатен тянется к щенку, забирает его на руки, поднимает на уровень глаз. - Ты как здесь оказался, волкодав? - Тяф! – отвечает щенок и радостно лижет мужчину в нос, чем вызывает дружный взрыв хохота. - Отлично, - хмыкает Ютака, присаживается на корточки, отпуская пса. Тот с радостным лаем несется к одному из парней, прыгая вокруг. Кадзуо подает капитану кружку. Тот принимает с кивком, едва улыбается. По очереди, смотрит на каждого. - А нас не обманут? Наши имена точно там будут? – один из пилотов смотрит на семпая, явно с трудом решившись на этот вопрос. - Будут, - кивает Ютака. – Ваш император вас не предаст так точно так же, как вы сейчас верны своей стране. Как бы я хотел с вами… - Вам нельзя, - улыбается Кадзуо. - Это еще почему? - А кто тогда к нам приходить будет? Вы офицер – вы наша честь, наша доблесть, наша гордость. Вы потом о нас расскажете потомкам. О том, как привели страну к победе. - Это будет ваша победа, а не моя, - хмыкает Ютака. – Я к ней в свете всего буду иметь крайне смутное отношение. - Без вас мы бы не пошли на этот подвиг, - улыбается Кадзуо. Сердце майора после этих слов больно бьется в грудную клетку. Это что же выходит – он имеет непосредственное отношение? Вина всецело на нем? И он теперь должен с этим жить? Шатен поднимается, отдает кружку рядом сидящему солдату, коротко окидывает каждого взглядом, будто силится запомнить, и кивает. - Ладно, молодежь, пойду работать дальше. Не засиживайтесь. Вам нужно… отдохнуть, - Ютака выпрямляется, коротко кивает, разворачивается на каблуках и стремительно уходит во тьму. - Интересно, твои тебе говорили это же? – как-то слишком устало бормочет себе под нос, стоит оказаться рядом с бараком, где для майора был выделен отдельный домик на пару комнат. Он поднимает глаза в небо. – Где ты сейчас? Остаток ночи проходит за документами. Ютака слышит, как поют парни, как постепенно расходятся, как стихает гул в бараке – почти все укладываются спать. Они просто не понимают, что их утренний вылет последний, последний для каждого, не потому, что больше их не будет, а потому что после смерти не возвращаются. И Ютака предрассветное время проводит в молитве, за каждого, впервые за свою жизнь прося богов о быстрой кончине своих подчиненных. Лишь бы не мучились, лишь бы не сгорали заживо. Остальное не так сильно важно. Утром, перед тем, как выйти на построение, майор Уке кладет на стол командиру раппорт, в котором просит разрешить выйти в небо со своим отрядом. И незамедлительно получает отказ. Он больше нужен на земле. Он офицер. Ему уготована другая участь. И чтобы не проклинать в голос, шатен стремительно идет на летное поле. Его уже ждут. Его первая двадцатка. Стоят в два ряда, по десять человек – в летных комбинезонах, на голове хачимаки, на бедре – катаны. А перед ними два стола, две бутылки и двадцать квадратных рюмок. Сейчас, он, Уке Ютака должен произнести пламенную речь, подбодрить, напутствовать, разделить с ними последнюю рюмку и отпустить в полет. Шатен закуривает, после пары резких затяжек гасит сигарету о подошву сапога, сглатывает и, наконец-то, решается. Когда он появляется перед парнями, он собран, как и полагается офицеру. Никто, ни один из не должен в нем усомниться, как и усомниться в том, что им предстоит сделать. Ютака говорит. Говорит долго, четко, проникновенно, раз за разом вселяя в души парней осознание того, что они поступают так, как велит не столько родина, сколько сердце. - И помните, - майор коротко кивает, - если вы не нашли цель, возвращайтесь. У вас всегда будет еще один шанс умереть. - Так точно, - слаженно отвечает хор голосов, которые вызывают у мужчины стойкое ощущение головокружения. Он собственноручно разливает сакэ по рюмкам, отказавшись от помощи ассистента, первым поднимает свою, бросает воинственное «кампай», осушивает залпом до дня – каждый из двадцати повторяет за ним, роняя размашисто посуду на траву. - С вами боги, - кивает Ютака, стыло глядя, как каждый, коротко отдав честь, идет к своему самолету. - Кадзуо, - он окликает парня, который замыкает это шествие, наблюдая за побратимами. Тот оборачивается, подбегает к Ютаке, отдав снова честь. – Да, Уке-сама? - Будущее твоей страны будет прекрасным благодаря твоему подвигу, - тихо произносит тот, снимая с пояса катану. – Я хочу, чтобы она была с тобой. Чтобы она помогла тебе. Парнишка ошарашено смотрит на оружие. - Я не могу принять такой подарок, Уке-сама. - Можешь, - тот безапелляционен. – Это не приказ. Это просьба. Это мое расположение и благословение. - Ох… - Кадзуо опускается на колени, принимает оружие, кланяется в пол, после выпрямляется. – Мы не подведем, Уке-сама. Спасибо, что были моим семпаем. - Храни тебя Богиня, мальчик мой, - кивает Ютака. – Ступай. Ваше время настанет вместе с восходящим солнцем. Кадзуо улыбается, кивает. - Так точно, Уке-сама. Банзай! Небо окрасилось красным. И на огненном полотне черными точками отметились первые самолеты, отправившиеся за победой для своей страны. - Вот он, символ восходящего, - услышал со стороны Ютака. - Нет, - он покачал головой. – Небо уже залито кровью. Уже сейчас. Он опускает глаза только тогда, когда последняя черная точка скрывается из виду. К вечеру, к расположению, не вернулся ни один самолет…