Бог ветра

Это была первая ночь за все годы войны, когда Уке Ютака просто сорвался. Он не выходил до утра со своего кабинета, глуша слишком прозрачную боль за бутылкой сакэ. А в начале рабочего дня его нашли мятым, несвежим, пьяным и спящим на собственном столе. Рядом со столом, на полу, стояло три пустых бутылки.  — Майор Уке? — мальчишка, которого послали за шатеном, чтобы тот явился на совещание, смотрел на эту картину с крайней степенью ошарашенности. — Простите… Вас вызывают. Ютака поднимает голову, отрывая ее от рук, мутно и безразлично смотрит на парня.  — Что надо? — в голосе явно плещет злое раздражение.  — Поступили новые сводки по вчерашнему вылету. Адмирал хочет вас видеть.  — Мне все равно, — Ютака проводит ладонью по сбитым, свалянным волосам.  — Мне так и передать? Передать, что вы не придете? — солдат печально смотрит на офицера. Ютака выдерживает очень длинную паузу, не сводя взгляда с парня, потом тяжело вздыхает.  — Сколько?  — Двадцать, — тот складывает ладони, скорбно сведя брови. — Из них тринадцать достигли цели. Остальные семеро — сбиты… Простите.  — Вестник, приносящий дурные новости, должен был отрезать себе палец, — мрачно бросает майор, поднимаясь. — Скажи адмиралу, через полчаса буду.  — Так точно, майор, — парнишка отдает честь и спешит ретироваться из кабинета. Ютака наспех принимает очень холодный душ, меняет рубашку, кое-как причесывает волосы, чтобы это имело хоть какой-то вид. Смотрит на себя в зеркало. Он не хочет знать, кто и как погиб, ему не надо. Он предпочтет думать, что все парни живы, просто переведены в другие отряды. И адмирала он видеть тоже не жаждет. Но выбора у него нет — любое неподчинение сейчас равно дезертирству. Майор косится на клинок, лежащий на столе, пару секунд раздумывает. Он мог бы уйти с честью, но сбежать из жизни сейчас, когда его парни пошли столь смело на подвиг, будет для него самым большим позором. Ютака тяжело выдыхает, садится за стол, пишет новый раппорт. Он должен быть в небе. Ему не место на земле. Ему не нужно это чертово офицерское звание. Ему нужно небо и справедливость. Его личная справедливость. Через полчаса, как и обещал, тяжело чеканя шаг, майор Уке проходит в зал собраний, коротко отдает честь, и садится в стороне, выжидая, когда на него обратят внимание. До этого голос подавать не намерен. Его тошнит — в прямом и переносном смыслах. Алкоголь отравил его кровь до мутного состояния. Приказы свыше, жестокие, бессмысленные приказы, отравили его жизнь. И Уке Ютака ничего не хочет знать. Он хочет только одного, чтобы эта война закончилась. И уже все равно, с каким исходом.  — … 0501 — сбит, 0510 — попадание в цель, линкор потоплен, 0502 — сбит, при падении задел линкор, нанеся повреждения, 0520 — сбит…. — бубнит сводку молодой солдатик, не отрывая взгляда от длинной бумаги. В том, как он это делает, что-то бесконечно омерзительное. Он называет эти цифры так, будто за ними не стояло человеческих жизней. Просто констатация потерь и побед, просто констатация выполненного задания. Просто железо, о котором уже завтра никто не вспомнит. А то, что за штурвалами этих самолетов сидели молодые парни, кажется, никого вовсе не волновало. Майор прикрывает глаза, слушая этот бубнеж на полном автомате, стараясь не задумываться над тем, что слышит.  — 0561 — сбит, — Ютака вздрагивает, поднимает глаза на парнишку, закусывая губу изнутри, после тяжело выдыхает, снова роняя голову. Вот как…сбит… просто сбит, без права выполнить последнюю волю своей страны. Просто сбит. «Спи спокойно. Твоя страна тебя не забудет», — сердце больно бьется в грудную клетку, от чего дыхание спирает.  — По сути, он перетянул на себя внимание стрелков, тем самым позволив 0562 пойти на таран, — продолжает доклад солдатик, и в зале раздаются одобрительные голоса, кто-то даже пару раз хлопает в ладоши. Ютака только хмыкает, стыло глядя в пол. В голове набатом, громким колоколом, от которого в висках болезненно пульсирует — «сбит. сбит. сбит.» И все вокруг просто перестает для него существовать, больше уже ничего не имеет значения.  — Майор Уке! — шатен вздрагивает, когда слышит свое имя, поднимает глаза, после чего поднимается сам. - Я, — он расправляет плечи, смотрит на адмирала со всей присущей ему выдержкой.  — Я хотел бы отметить, что ваши ребята справились на высший бал. За что вам особая благодарность с занесением в личное дело. Вы в очередной раз доказали свою преданность Японии и будете представлены к награде.  — Это… честь для меня, — Ютака пытается говорить ровно, хотя в горле ком.  — И поскольку первая атака была очень удачной, мы планируем формировать новые отряды для совершения налетов на линкоры противника. Для этого будет создан специальный отдел. Посовещавшись, мы приняли решение поставить вас во главе этого отдела. Вы вернетесь в Токио, получите на руки списки всех тех, кто может держать штурвал в руках, и лично будете отбирать солдат. Мы уверенны, что именно ваш профессионализм позволил нам выпустить в небо столь высококвалифицированную команду, которая смогла нанести противнику значительный ущерб. Майор опускает глаза, стыло смотрит на свой раппорт, потом снова поднимает взгляд на адмирала.  — Это…честь для меня, — коротко кивает. «Без вас мы бы не пошли на этот подвиг» И отныне он своими руками будет отбирать для уничтожительных отрядов смертников. Легче в петлю, видят боги. «Сбит… Сбит… Сбит». Майор выдыхает, после очень серьезно смотрит на адмирала.  — Когда я могу приступать к работе?  — Завтра утром за вами прибудет вертолет. К вечеру будете в офисе. Вам там все расскажут.  — Инструкции тоже на месте?  — Верно. Я уверен, вы справитесь.  — Это честь для меня, — уже более четко повторяет шатен, отдав честь.  — Хорошо. Продолжим, господа, — адмирал переходит к новой теме, пока майор опускается на свой стул, комкая бумагу в ладонях. *** 22 октября 1944 года, Токио  — Вот здесь ваш кабинет. Рядом небольшая комнатка, на случай, если вы решите остаться при отделе или не успеете вернуться домой, — молоденький солдатик, Юджиро Китано, которого приставили к Ютаке в качестве нового адьютанта, быстро тараторил, показывая расположение помещений на этаже, где отныне предстояло трудиться майору. Уке поднял голову, коротко посмотрел на паренька, потом потянулся за сигаретой, подкуривая просто в помещении, явно имея, что положить на теоретические запреты. Но парнишка никак не реагирует.  — Лет тебе сколько? — Ютака игнорирует любые нормы вежливости и отношений из разряда «семпай-кохай».  — Двадцать, Уке-сама. - Ммм, — тот кивает, никак не поясняя ни вопрос, ни свою реакцию на ответ. Он проходит в кабинет, подходит к столу, пальцы перебирают мелкие предметы, цепляют связку ключей.  — Это что? — он поднимает ключи на уровень глаз.  — Ваш служебный автомобиль, Уке-сама. - Что?  — Вам выделили служебный автомобиль в личное пользование, — без тени страха отвечает парнишка. Майор хмыкает — или паренек без чувства самосохранения, или просто не знает, к кому его приставили служить. Ну что же, ладно, еще ни одни солдат при Ютаке не ушел от проверки. Он обходит стол и опускается на стул, придвигается ближе, подкуривает, выдыхает дым и только потом обращает внимание на парня. Долго и молча рассматривает, явно о чем-то думает, после хмыкает, стряхивает пепел.  — Ты в курсе, кто я такой?  — Мне немного пояснили, — кивает мальчишка. — Я наслышан о вашем отряде, Уке-сама. Ютака криво усмехается.  — От кого наслышан-то?  — Так у нас в учебке вас в пример ставили. - Ммм. Ну, я ничуть не изменился, и требования у меня все те же.  — Я готов! Все, что скажете. Чтобы принести вам пользу, Уке-сама.  — Прям все?  — Так точно. Ютака расстегивает шинель, откидывается на спинку стула.  — Раздевайся.  — Ч-что?  — У тебя со слухом проблемы? — майор вздергивает бровь.  — Никак нет.  — Тогда почему ты до сих пор не приступил к выполнению? Мальчишка еще секунду неуверенно смотрит на майора, все же принимается разоблачаться, и только когда остается в белье, замирает, остановленный жестом руки. Ютака какое-то время молча смотрит, то ли рассматривает, то ли думает, но под таким прямым взглядом Юджиро становится очень неуютно. Но он все равно стоит ровно, подняв голову и глядя чуть-чуть вперед и за плечо шатена. Ютака склоняется к сапогу, достает клинок, следом вынимает салфетку, встает, раскладывает все на столе, и отходит, затягиваясь.  — Вперед, — холодно кивает он. На лице шатена ни кровинки эмоций, по нему просто не понять, шутит он так или вполне серьезен. И от того становится не по себе. Мальчишка облизывает губы, встряхивает волосами.  — Я же…вам кабинет запачкаю, — неуверенно произносит он.  — Уберут, — кажется, что Ютака и не человек вовсе, настолько равнодушно звучит его голос. Юджиро только кивает. Он не сомневается ни секунды, в пару шагов доходит к столу, снимает клинок, осторожно стелет салфетку, опускается на нее на колени, и только после вынимает ритуальное оружие из ножен. В нем столько уверенности и спокойствия, что начинает казаться, что его и к этому готовили, когда объясняли, с кем ему работать. А может, мальчишка действительно готов отдать свою жизнь по приказу. Юджиро складывает ладони, склоняет голову, молчаливо молится, после тянется к клинку, укладывает пальцы на рукоять, перехватывая второй рукой, и поднимает руки, готовый по приказу сделать сеппуку.  — Достаточно, — Ютака подходит, склоняется, отнимает клинок, после подхватывает ножны, прячет и кладет на стол. — Одевайся. И сделай мне чаю. Потом принеси все документы, которые я должен разобрать к утру. И чтобы до утра я тебя тут не видел.  — Так…точно, — Юджиро только опускает голову, замечая, как на самом деле у него дрожат руки. Он с трудом поднимается, спешно одевается и выскальзывает из кабинета.  — Идиоты, — рычит Ютака. Его до зубовного скрежета бесит эта слепая покорность сократить себе лет, стоит лишь приказать, эта готовность умереть во имя — страны, императора, богов, кого угодно. Молодежь, которая даже не задает вопросы, молодежь, которая добровольно шагает вперед стоит перед ними поднять вопрос о необходимости умереть. И он настолько бессилен, что хочется разворотить к чертям этот кабинет, послать всех и вся, и покинуть Токио, никогда больше не возвращаясь, ни домой, ни в армию. Но он не может. И от этого бессилия только горше. Спустя десять минут Юджиро приносит все требуемое, коротко отдает честь, разворачивается на пятках. - Эй, — Ютака намеренно не обращается по имени. Назвать по имени, значит, привыкнуть. Он не хочет привыкать. Все, к кому он привыкает, умирают. Юджиро оборачивается. — Далеко живешь?  — Немного за Сайтамой, Уке-сама. Но сейчас живу в казармах.  — Давно родителей видел?  — Месяца три как, Уке-сама. Ютака бросает ему ключи, которые тот ловит и удивленно смотрит на начальника.  — Поезжай к матери. К девяти чтобы был здесь, ясно? - Н..но, Уке-сама…я…  — Ясно?! — это похоже на рык.  — Так точно.  — Выполняй. Когда шаги последнего работника отдела стихают, Ютака открывает списки — с десяток листов с именами и короткими пометками: добровольцы, которых нужно проинтервьюировать и понять мотивацию и возможности, а так же отсеять тех, кто не подойдет под критерии. Шатен вздыхает, смотрит на эти листы, ощущая, как тошнота снова подкатывает к горлу.  — Почему этим должен заниматься я? .. — коротко шепчет, сжимая пальцами виски. — Неужели боги так решили меня наказать? Время стекает секундами-каплями. После чашки чая и двух сигарет ему не то, чтобы становится легче, но пару листов Ютака с трудом доделывает, переписывая данные в тетрадь, параллельно делая пометки на мелких листах, раскладывая по столу. На третьем листе тошнота становится просто ужасающе невозможной, в голове отдает жгучей болью. Майор поднимается, набрасывает шинель и выходит на улицу, глядя в звездное небо. А после неспешно идет по улицам, домой, в квартиру, в которой не был с 8 декабря 1941 года, в квартиру, где когда-то погибла Юмико, в квартиру, где лучший друг стал навеки врагом. Шатен не знает, сколько прошло времени, как и не считает, сколько выкурено сигарет. Он замирает перед домом, после находит в себе силы подняться по ступеням и тратит еще минут пять на то, чтобы решиться открыть дверь квартиры ключом. Изнутри его обдает холодом, сыростью, запахом тухлой пыли и легким отзвуком крови — даже через столько лет он будет слышать этот запах. Ютака зажмуривается, глубоко и медленно вдыхает, переступает порог, закрывает за собой дверь и тянется к выключателю.  — Не включай свет, — слишком знакомый голос из темноты больно бьет по нервам, вышибая из легких весь воздух. Сердце сдавлено бьется в грудную клетку, пропуская следующий удар.  — Ты…