NRX

Волны сна выталкивают Бэкхёна на мутно-серую поверхность. Он продирает отчего-то очень жгущие глаза и пытается сфокусировать взгляд хоть на чём-нибудь, но голову давит так, что едва удаётся нормально моргать. Он заторможено проводит языком по острому скосу ряда верхних зубов, язык горький и неприятный во рту. Бэкхён думает, сколько он проспал. Бэкхён думает, что ему снилось море. Нет, точнее, он уверен, что ему снилось море. Бескрайние просторы зеленоватой воды, бьющие под дых, выбивающие леденью воздух из лёгких. Вода пропитывала почти невесомую кофту, заставляя облеплять тело второй, застарелой будто бы, кожей. Он задыхался. И никогда не был свободнее. Если выйти на крышу дома, в котором живёт Бэкхён, через все невысокие крыши домов города можно увидеть водную гладь, прямо на другом конце. Здания порта и тонкую полосу дикого пляжа. Город не настолько большой, чтобы быть курортным. И не настолько красивый. Там просто есть море. Бэкхён ни разу не видел его вблизи. Кости ломит так, будто он всю ночь проспал в одной позе, что вполне могло оказаться правдой. Вспоминается навязчивая реклама ортопедических матрацев по сниженной цене, и идея купить себе один даже несмотря на явное наебалово в стоимости не кажется такой уж отстойной. Он кое-как заправляет постель: просто криво накидывает покрывало на неубранное скомканное бельё. И идёт на кухню, разминая больно ноющие кисти рук. В кухне задвинуты жалюзи, так, что свет почти не проникает сквозь них, рассеивая коричнево-серую мглу. Менять это нет никакого желания. На столе Бэкхён видит пачку с таблетками. Читает: Креон — инструкция шуршит в ладонях — ферментный препарат; фармакодинамика — улучшает процессы пищеварения, панкреатические ферменты, входящие в состав препарата, облегчают расщепление белков, жиров, углеводов, что приводит к их полной абсорбции в тонкой кишке. Бэкхён слабо усмехается. Интересно, что эти таблетки собирались улучшать в его убитом напрочь обмене веществ. Он ещё раз оглядывает идеально чистый стол, откидывая ненужную глупую инструкцию дурацкого Креона. Видит ещё одну хрень. Очередное лекарство. Читать его показания и действие не хочется так же сильно, как и вспоминать вчерашний день. Он не помнит как проснулся, не помнит, как оделся, помнит только пальцы Чанёля в своих волосах: как он сжимал его чёлку в кулаке. Сильные пальцы сквозь грязные волосы. Ледяная дрожь проскальзывает по рукам. Никогда нельзя понять: то ли ты возбуждаешься, то ли просто замёрз как сука. По-крайней мере, у Бэкхёна именно так. Он зябко ведёт плечами, поджимая губы и сглатывая. Напряжение в ступнях растекается к голеням. Холод нерационален и хаотичен — плохой признак. Головная боль отходит на второй план, даже несмотря на то, что резкость всего видимого возрастает раза в два, идёт точками испорченных пикселей. Бэкхён на ходу стягивает кофту, в которой спал и которая насквозь провоняла сигаретным дымом и чужим парфюмом (не удерживается, вдыхает ткань несколько раз, давясь поддетыми резким запахом гландами), и закидывает в открытую стиральную машинку. Стягивает штаны и ступает на холодный поддон душевой: он сухой и неприятный. Бэкхён поджимает пальцы, жмурясь от проходящего по телу воздуха. Включает самую горячую воду. Насколько только можно горячо. Капли бессмысленным тёплым потоком гладят спину, плечи, губы и ноги. Из горла вырывается хриплый вздох: внутри тела, под кожей, всё равно парадоксальная Арктика, снежные сугробы и вымороженный, оседающий льдистой коркой туман. Ещё один плохой признак. Дело не в температуре квартиры. Когда горячая вода потихоньку отпускает из вакуума мыслей, на периферии слышится гулкий стук в дверь. Бэкхён промаргивается и утирает лицо более менее сухой ладонью, думая, что ему просто послышалось. Но когда стук повторяется, сотрясая все внутренние органы, Бэкхён чуть ли не роняет рассеиватель душа из руки. Вода выключается настороженно и тихо. Бэкхён не знает, сколько сейчас времени, а чисто-серый с утра и до вечера осенний день не помогает никакой информацией. Он аккуратно выходит из душевой, скрипя голубым резиновым ковриком под ногами, наскоро вытирается и обматывает махровое полотенце вокруг бёдер. Кто же берёт с собой одежду в ванную? С мокрых волос то и дело капает на спину, заставляя неприятно выгибаться и морщиться. Ему кажется, что если он сейчас же не откроет чёртову дверь, то этот стук разорвёт ему мозг. Метричный, глухой и очень злой. Вряд ли это почтальон. Или долбаные свидетели Иеговы со своим "Вы верите в Бога?". Очень вряд ли. Бэкхён пару раз сжимает-разжимает кулаки в надежде, что застывшая кровь побежит быстрее. Нихера. Что-то в желудке спазматически сжимается всё сильнее по мере того, как он подходит к двери: поддевающий нервы пол под влажными ступнями, деревянная вешалка, нависшая тёмным монолитом над всей прихожей, тонкая вертикальная полоса зеркала в углу на стыке с входной дверью. Бэкхён давится спёртым воздухом. Очередной стук сотрясает все кости в теле. Ну ёб твою мать. Дрожащие руки целую минуту возятся с замком, но поджилки ноют, уже сжимаются в предвкушении, в... страхе? Бросай эту ебалду, Бэк, говорит он сам себе и криво усмехается. Только смех этот больше похож на тихую истерику и такой же тихий собачий скулёж. И снова от себя противно. Противно — это всё, что сейчас есть у Бэка в жизни. Это всеобъемлющее и масштабное видение его маленького мира. Задыхаться каждую ночь от агонии и непонятного страха — противно, блевать полупереваренной жратвой — противно, видеть своё осунувшееся бронзовое лицо с мокрыми щеками и слюной на губах после — ещё противнее. Замок наконец поддаётся. И Бэкхёна относит к херам, сносит с ног, отрывает башку, взрывается комом мурашек, расползшихся по всему телу до кончиков пальцев. Снова — лопатками к шершавой стене, яростное дыхание в лоб. — Ты, — утробно рычит Чанёль, вжимая свой огромный кулак костяшками в стену над бэкхёновским плечом так, что наверняка останутся вмятины, — если ты в следующий раз не будешь открывать свою грёбаную дверь, я вынесу её к хуевой матери, понял? Рокот растекается липким пятном по грудной клетке. В следующий раз? Бэкхёну кажется, что он теряет сознание. Но в ноздрях знакомо покалывает и руки наливаются свинцовой тяжестью. Болезненность молчания жжёт на языке. — А ты не стучи как ёбнутый на всю голо... — Я не виноват, что ты в уши долбишься, — голос всё ещё гудит, но после того, как Бэкхён ответил, плечи заметно опустились, освободившись от густого ожидания. Его озверелое лицо никак не вяжется с расслабленными руками и напряженным позвоночником. Бэкхён буквально чувствует эту беспокойную вибрацию. Волна эмоций захлёстывает его раньше, чем он может вдохнуть. Бескрайний простор бешеных ощущений, бьющий не то что под дых — раздрабливающий до костного мозга, выбивающие из колеи, торжествующий над ним, распростёртым плашмя. Бэкхёну хочется, правда, заскулить. От бессилия, невозможности освободиться. Он тонет, он захлёбывается, он умирает. Он чувствует воду в лёгких, солёную до тошнотной и гнойной горечи. Он не может её ни выхаркать, ни проглотить. Он не чувствует свободы. Так хреново, блять. Так хреново. Ему просто хочется, чтобы всё это закончилось. Пусть это прекратится, пусть кто-то, какой-то кровожадный мудак оттуда сверху, обрежет свои долбаные ниточки и перестанет дёргать Бэкхёна, как старую тряпичную куклу, отрытую из нафталина совершенно случайно. Пусть его отпустит. Бэкхён приходит в себя от шумного дыхания в ухо. Сосредотачивает взгляд на мягкой ткани чанёлевской водолазки: она даже на вид настолько мягкая, что кажется тёплой. Хочется провести подушечками пальцев по ней, закрыть глаза и забыть, что Пак Чанёль творит невзъебенную хуету с его жизнью. Пальцы цепляются за водолазку совершенно на автомате. Чанёль перестаёт вдыхать. Замирает. Совсем как ребёнок. Бэк усмехается этой мысли, и это уже больше походит на смех. Чанёль ждёт пару секунд, но, когда Бэкхён так и замирает, едва коснувшись на самом деле тёплой и мягкой ткани, легко сотрясающейся от сердечного ритма где-то под, отходит, чтобы захлопнуть дверь. Бэкхён открывает глаза, всё так же стоя спиной к стене. С мокрых волос до сих пор капает, и успело накапать уже прилично, можно прочертить целые дорожки от верха лопаток до поясничных впадин, которые блестят от воды в сером фильтре квартирного освещения. Руки складываются на груди безотчётно, то ли, чтобы закрыться, то ли от того, что стоять в одном полотенце в коридоре в октябре, когда ещё не включили отопление, не комильфо и до пиздеца холодно. Теперь это точно холод, Бэкхён не сомневается. Даже глядя на Чанёля: сведённые брови, зачёсанные назад волосы (надо же, Бэкхён ни разу не видел Пака без чёлки), закатанные рукава тёмной водолазки. Всё такой же высокий, угрожающий и непроницаемый, как матовый камень. Чанёль потирает хрустящие пальцы друг о друга и говорит, склоняя голову набок: — Оденься, — въедливая улыбка мерзкой пакостью расползается по его лицу. С Бэкхёна моментально слетает чувство вакуума. Защищённости. Он внезапно осознаёт себя на краю обрыва: острые скалы, огромное равнодушное небо и Чанёль, пытающийся столкнуть. Или просто наблюдающий, как и обычно. Он не держит тебя. Не держит. Бэкхён обманчиво спокойно отталкивается от стены, упираясь пяткой в пол (колени дрожат, грозясь подкоситься в самый неподходящий момент от перегруза). Даже умудряется отрешенно закатить глаза. Будто бы забывает об исполинской фигуре в своём коридоре — просто идёт одеться. Рубашка выпадает на голову прямо как в комедийных фильмах, с самой высокой полки, рубашка, которую Бэкхён никогда не надевал. Она струящаяся между пальцев, словно атласная, но почти прозрачная на ощупь, и такая плотная на вид. У Бэкхёна чувство, что он вообще впервые в жизни видит эту вещь, но тем не менее, влазит в рукава и застёгивает одну за одной пуговицы. Натягивает домашние байковые штаны. Ещё раз вытирает волосы, бросая уже слегка пропитавшееся полотенце себе на плечо. И выходит в кухню. Чанёль сидит, сложив руки на столе, будто бы он у себя дома, оглядывает Бэкхёна как только тот входит. Он весь вытянут в одну струну, готовую сорваться; полные губы хронически сжаты из-за того, что он сильно стискивает челюсти. Бэкхён даже захотев того не смог бы сказать ему, что это вредно для зубов, ну, потому что он физически ничего более вразумительного чем неразборчивое мычание произнести не сможет. Его скручивает от макушки до пят. И кажется, что тошнота впиталась ему под кожу. Иначе как объяснить это ощущение в пищеводе? — Выспался? — спрашивает Чанёль и ни на йоту не меняется в лице. Непроницаемый. Пугающий. Страшный. — Ты чуть не выломал мне дверь, чтобы спросить выспался ли я? Бэкхён выпаливает это на одном дыхании, удивляясь, как это он не запнулся, не покраснел и сбил дыхание. Собственное спокойствие вызывает неспокойствие. — Нет, — и вот тут что-то металлическое проскальзывает в его голосе. То самое, гудящее, заставляющее волосы вставать дыбом от пробегающего электричества. — Пришёл на завтрак? — это получается только выплюнуть, выхаркнуть слизняком прямо в непробиваемую рожу Пака. Его это так бесит. Так бесит, что он готов кричать, царапаться и выть, только бы прекратить этот фарс. Ведь что это, если не фарс? Пак Чанёль, охуевший от своего самодовольства, захлебнувшийся своим самолюбованием, как ещё не подавится такой огромной самооценкой, сделанной из ничего, из воздуха. Блядское ничто ты, Пак Чанёль. Но Бэкхён не может этого сказать, хотя безумно, до трясущихся жил, хочется. Уже из-за комка в горле. Его ведёт, а в голове горячит и шипит; кулаки стремительно горячеющих рук сжимаются сами собой. Кажется, что кровь непроизвольно ускоряет бег тогда, когда это совсем не нужно, и стоит на месте, когда необходимо тепло. — Именно. Заткнись. Заткнись. Закрой свой рот, захлопни свою глотку, — хочет орать Бэкхён, потому что смотреть в до оскомины прямое и собранное лицо Чанёля нет никаких сил. Потому что на нём эта грёбаная мягкая на вид и тёплая на ощупь. Потому что Бэкхён сам себе не мог признаться, но ни разу не посмотрел ему в глаза. Куда угодно: на разрез бледного рта, на впадину за ключицами и кадык, на руки. Но не в глаза. Они чёрные. Они похожи на бесконечность. И они беспощадны. — Будешь опять меня кормить с ложечки? — Бэк не знает каким богам молиться за то, что его голос не треснул, не надломился. Он изо всех сил вдавливает язык в нёбо, чтобы задавить истерические рыдания на корню, жмёт руки так, что пальцы немеют, даже перестав пульсировать от кипящей крови. Замирают, белеют, желтеют. Чанёль встаёт из-за стола одним махом и оказывается рядом с Бэкхёном всего на секунду, для того, чтоб пройти к подвесному шкафу, в который он сам же вчера запихал каши. Но этой секунды хватает для ощущения себя как полного ничтожества. Чанёль выше, Чанёль больше, от Чанёля пахнет горьким одеколоном. От которого першит в горле. Не неприятно — неправильно. А ты? А что ты, Бэкхён? Ты хилая дрянь, ёбаная истеричка, да, всё правильно. Так стыдно за себя, за то, что никому не положено видеть. А Пак увидел. И тут же всплывает та сцена в туалете университета, жёсткий пластик под уставшей рукой, пристальный взгляд чёрных и беспощадных, скомканный в кулак белоснежный свитер и это чувство. Его не перепутать ни с чем. Чужие губы на своих. Взрыв. Выстрел. Прямо в голову. В гладкий лоб, покрытый испариной. Бэкхён вдруг осознаёт себя на самом деле истеричным придурком. Он за пару минут поменял своё отношение к Чанёлю несколько раз на диаметрально противоположное предыдущему. Сменил с десяток оттенков эмоций. И остался при своём. — Если будет нужно, не сомневайся, — Бэкхёна начинает подбешивать эта отстранённость. О чём таком думает Пак, смотря на него, что даже не выходит из себя и не меняется в лице? Бэкхён морщит лоб в попытках вспомнить что-то после того, как в него затолкали детское пюре. Но не может. Память даёт трещину, проваливаясь чёрным пятном в никуда. Он нихрена не помнит. И становится правда страшно. Он осторожно опускается на табурет спиной к Паку, отсыпающему какую-то крупу в кастрюлю. Пусть всё это окажется сном. Пусть он проснётся. Разбудите его. Сейчас же. Пусть вся эта ебалда закончится. Пожалуйста. *** Чанёль вваливается в свою квартиру совершенно вымотанный и выжатый. Закрывает дверь и прижимается холодеющей спиной к гладкой поверхности. Опускает веки. Но перед опущенными веками всё ещё стоит хмурый Бэкхён, почти забившийся под стол. Когда Чанёль ставит перед ним тарелку с разварившимся почти в сопли рисом, он только морщится и сглатывает. Неосознанно, наверное, отодвигается, упираясь ладонями в стол. Но Чанёль замечает. Поэтому прихлопывает ложку к столу: — Ешь. Не хочет вспоминать как зажималось всё внутри, когда Бэкхён сжимал в руке ложку, исходя на холодный пот. Как будто у него с рисом ментальная битва не на жизнь, а на смерть. Чанёль медленно стянул с его плеча полотенце. Полотенце пахло кокосом и бэкхёновским шампунем. Чанёль до сих пор не мог понять, что это за квинтэссенция сладких запахов, роднее которых придумать невозможно. Откуда он его знает или помнит? Или? Полотенце приятно легло в ладони, слегка мокрое, но до одури нужное в этот самый момент. Потому что Бэкхён сидел неестественно бледный, пропали только эти ужасающие мешки под глазами, он выспался. Грудину перестало сводить в таких жутких судорогах. Дышать стало легче. Чанёль собрал всё своё херовое терпение в кулак, чтобы не сорваться, видя как трудно Бэкхёну даётся первая ложка еды. Рис клейкой белой массой исчез за губами, а вместе с ним в глазах появилась настоящая паника. Такая, что Чанёль был готов к тому, чтобы зажать ему рот рукой, чтобы не дать выплюнуть еду. Он видел, как Бэкхён дёрнулся на месте. Не вскочил, не побежал в ванную, остался сидеть. И украдкой скосившись на него самого проглотил. Потом ещё одну. И ещё. И ещё. — Знаешь, Пак, — с набитым ртом пробубнел Бэкхён, — ты мог бы готовить и получше, — опустил взгляд в тарелку, напрягая костяшки на руках. — Это то, что тебе нужно. Рис — отличный абсорбент. Бэкхён скривился, но есть продолжил. И даже выпил таблетки, которые Чанёль ему всучил. Но постоянно смотрел куда-то мимо, останавливался взглядом на подсыхающих цветах и на паре опавших с них оранжевых лепестков с такой грустью и безысходностью, что казалось, сейчас завоет. Это тяжело. Невозможность увидеть его за панцирем. Невозможность отпустить себя. Если бы Чанёль себя отпустил, то рис бы с большей вероятностью казался бы опрокинутым Бэкхёну на голову вместе с тарелкой, а с губ бы сорвалось ещё больше непоправимого. Наверное, пора взрослеть. И думать не только о себе, но и о тех, кто тебя окружает. И то, что ты это осознаешь, уже первая ступень к взрослению. То, что ты живёшь один, можешь приготовить себе еду и уже знаешь о тонкостях строения половой системы людей на практике, ещё ничего не значит. Быть взрослым — это не пить то, что разрешается пить только после двадцати одного года. Это замечать чувства окружающих и своё влияние на них. Влияние на Бэкхёна оказалось колоссальным. От этого жутко и паршиво. И хочется выбить из него всё это так же как вбил. Но так, блять, не получится, а значит, терпи и готовь ему грёбаную кашу, пои таблетками и молчи ради бога. Закрой рот и молчи. Чанёль в последний раз оглядывается на Бэкхёна. Струящаяся ткань свободно колышется вокруг его худого тела от любого дуновения сквозняка, а губы закушены до синевы. Он весь какой-то зелёный и почти неживой со своими запавшими щеками и костлявыми кистями рук. Оглядывается, отгоняя что-то немое, но зудящее, в своей груди. Он пытается отмахнуться от неприятного чувства, когда падает на свой диван и рвано выдыхает. Пытается это сделать, когда включает ноутбук в надежде занять себя работой. Пытается, заваривая чай. Но в голове что-то лопается, когда за стеной кухни раздаётся металлический стук. Тонкие стены. Никакая шумоизоляция. Чайная ложка выпадает из рук, а во рту мгновенно пересыхает. Будто кто-то долго сомневался, но потом нажал на пуск. Чанёль не запоминает как выбегает, спотыкаясь о порог, как рывком открывает соседскую дверь. В ушах шумит так, что услышать шум воды из ванной нереально, но внутренности скрутило жгутом, обострив чувства настолько, что он слышит, кажется, даже движение воздуха перед глазами. До ванной — через узкий обветшалый коридорчик и кухню. Ноги слушаются до жжения. Нервы бьют набатом между висков, хлюпают каждым ударом сердца. Стук сумасшедший, почти нереальный, сжевывающий мозг заживо, плавящий ладони, затмевает всё вокруг. Но всё идёт рябью. Всё пошатывается вместе с самим Чанёлем. Когда он видит. Господи, помоги, голову разрывает давлением так, что приходится распахнуть рот, чтобы вдохнуть до хрипа в глотке. И ещё раз. Бэкхён просто лежит поперёк кафельного пола, оперевшись головой о крышку унитаза. Голова на боку, а вода течёт, течёт, выливается за бортик душевой кабины. Кажется, время остановилось. Сердце пропустило удар. Сориентироваться, как можно быстрее. Но нихрена не получалось, а всё, что получалось, это бессильно рухнуть рядом с бессознательным телом и окончательно разъебать колени. Три удара по щекам не дают ничего. Бэкхён просто не дышит. Чанёль не замечает, как сквозь судорожные вдохи ртом начинает шептать что-то, что-то такое же ненормальное, как его попытки понять, что произошло. Он обхватывает голову Бэкхёна своими руками, судорожно шаря взглядом по полу, по душевой кабине, и. Вот оно. Банка из-под таблеток. Скорее всего, снотворных. Соображать выходит туго из-за адреналина. Его не трясёт, а швыряет на месте, вытряхивает из шкуры. От страха и непонимания. Острая мысль: Бэкхён не мог, намертво въедается в череп, отказываясь принимать действительность. Реальность, выпрыгнувшую перед широко открытыми глазами. Чанёль перестаёт понимать, где заканчивается его голос, а начинается бессмысленное и несвязное. Сердце носится по груди как оголтелое. А руки, руки. Чанёль просовывает сразу два пальца Бэкхёну в глотку в слабой надежде, что это поможет, он вслушивается, но сказать, стучит ли сердце под мокрой тканью когда-то летящей, а теперь облепившей, скользкой как змея, рубашки — не может, и от этого страх сжирает его с потрохами. Проходит минут пять. Пять минут напряженной сосредоточенной попытки вывернуть желудок Бэкхёна наружу, заставить его бездыханное тело сделать то, что нельзя делать Бэкхёну живому и невредимому. — Если ты сейчас сдохнешь... — Чанёль вдруг понимает, что то, из-за чего он захлебнулся и не смог продолжить говорить, это слёзы. Такие бабские. Горячие. Такие же, как у Бэкхёна (и это ты его до них довёл). Горло сводит спазмом. — Пожалуйста, — он вдыхает из последних сил, плевать, что они оба насквозь мокрые от упавшего включенного душа, плевать, что таблетки очень сильные, плевать, что Бэкхён ненавидит его больше всего на свете. Плевать, потому что рефлексы наконец срабатывают, и Бэкхёна выташнивает прямо на пол. Неусвоившимися ещё таблетками, рисом и кровавой желчью. Он со стоном откидывает голову обратно. Первое, что слышит Бэкхён, когда темнота потихоньку отступает, не полностью, только провалами, жутко хочется спать и вообще жить не хочется. Он слышит тихое: — Ненавижу тебя, слышишь, — в голове перестаёт бухать, а тело почувствовать так и не удаётся, только обжигающий кокон вокруг себя, что-то, сжимающее его шею и спину. Чьи-то горячие руки. Глаза открыть так трудно. Так трудно, но губы всё равно едва дёргают уголками. — Я так и знал, — тихо. Выдохом. Так больно. И почему-то шея мокрая от уткнувшегося в неё Чанёля. Бэкхёна снова тошнит и он сгибается пополам, зажмуриваясь изо всех сил, чтобы даже лёжа не шатало. — Ненавижу тебя, — лихорадочно шепчет Чанёль, — господи, как же я тебя ненавижу. — Я тебя тоже, Пак, — голос скрипит и ломается от рвотных позывов, выходит только горько шептать: — я тебя тоже. В его руках тепло. И уже почти нестрашно. Всё ещё хочется спать. — Принеси мне... воды... — с паузами проговаривает Бэкхён, пытаясь отдышаться, глотку разрывает, чернота накатывает волнами. Всё вокруг мокрое. Чанёль сипит ему куда-то за ухо. Вот он, обрыв: острые скалы, бесконечное небо и Чанёль. Бэкхён засыпает. Он держит тебя. Он — держит.