NRX

При психозе мир фантазии играет роль кладовой, откуда психоз черпает материал или образцы для построения новой реальности. Бэкхён чувствует вечернюю темноту перед закрытыми глазами и тяжелое одеяло, сковывающее его тело как кокон. Ему кажется, что его острый психоз уже полностью сожрал всю реальную реальность, отделив его каменной стеной от внешнего мира, дав взамен лёгкое дыхание прямо в затылок. Он ворочается в жарком одеяле. Обнаруживает себя без рубашки и с прилипшими к вискам волосами. Мазки воздуха в сухой дерущей глотке режут по живому, как будто вкололи адреналин и бьют наотмашь по кадыку. Все чувства притупились и обострились одновременно. Бэкхён не смог бы сказать, тепло там, за пределами одеяла или холодно, но внутренние органы жгло лихорадкой, это ощущалось на сто процентов. Болела голова. И позвоночник. Часы на тумбочке уныло показывали восемь вечера. Он мог проспать около десяти-одиннадцати часов, если идти от противного и вспомнить, во сколько лёг спать. Бэкхён пропускает вдох от страшного осознания. Потому что вспоминает, что не ложился спать. Последнее, что он помнит, это горсть таблеток в ладони и боль в горле, куда они еле пролезли. Помнит ледяной кафельный пол под задницей, дикую усталость и ровное дыхание. Помнит, как что-то дёрнуло под самые лопатки, выпотрошило и оставило захлёбываться полупрозрачной желчью, горчащей на внутренней стороне губ. Последнее, что он помнит, это судорожные, перепуганные до смерти вдохи и выдохи в свою мокрую шею. Параллельная реальность, вычерпанная из собственных воспоминаний, иначе не объяснишь. Серые волосы, задевающие линию челюсти. Заполошное дыхание в полную широкую грудину прямо у него, Бэкхёна за спиной. Твёрдые мышцы, исходящие спасительным от жующего заживо холода жаром. Фантазия? Или это было на самом деле? Бэкхён чувствует лёгкую тошноту и тяжесть в висках. Замирает. Старается прислушаться. Тихое сопение где-то рядом не даёт покоя, и он чугунными руками еле стягивает с плеч одеяло, чтобы перевернуться на другой бок. Рассеивающийся лунный свет кидает блики на гладкие щёки и мерцающие губы. Бэкхён заторможено оглядывает спящее рядом с собой тело. Крик замирает, не дойдя до голосовых связок. Это действительно Чанёль. Пак Чанёль в его кровати. Лежит, засунув ладонь под щёку; упирается костяшками пальцев в мягкие расслабленные мышцы лица. Пушистые в контрастном освещении от невидной в окне луны кончики ресниц подрагивают, а сквозь приоткрытый рот виднеется нижний ряд белоснежных зубов. Бэкхён напрягается каждой клеточкой тела. Пальцы неконтролируемо цепляются за простынь, скребут жадно, словно по крышке гроба. В глазах невыносимо жжёт. От желания ударить себя по щеке ноют кисти рук. Желание зажмуриться и проорать: это нереально, — сильнее в тысячу раз. Бэкхён сглатывает. Старается как можно тише сползти к кровати, но когда босые пальцы касаются холодного пола, а ледяной воздух намертво цепляется за каждый сантиметр кожи, не сдерживает надтреснутого вдоха горлом. Желудок сжимает раскалённой лапой. Но Чанёль не просыпается, даже не морщится во сне. Дыхание равномерное и глубокое. Когда Бэкхён чувствует, что крепко стоит на полу, он перестаёт вцепляться пальцами в край кровати и разгибает колени. Всё ещё смотрит на спящего Чанёля сверху вниз, пока ступни не начинают индеветь. И только потом осторожно — от сильной мигрени косяки стен идут вразрез и двоятся, а в ушах стоит вакуум — продвигается к шкафу. Руки ныряют в рукава синтетической кофты, а потом Бэкхён натягивает тёплые носки. Ему кажется, что кто-то внутри его головы сидит и грызёт лобные доли мозга, впивается острыми клыками и рвёт на части. Так неприятно. Так, что даже дыхание даётся с трудом. Стоять на входе в спальню невыносимо, но лечь обратно. Чтобы оказаться в непосредственной близости от Пака. Чтобы вибрацией по телу ощущать его рядом. Нет уж, увольте. Что-то за грудиной шевелилось, не давало покоя, опутывало кости своим бесконечным бесхребетным телом, как змея. Жуткая, чёрная, склизкая. Такая осязаемо-реальная в бэкхёновом подсознании, что хотелось сблевать, но во рту было сухо. И вообще страшно. Бэкхёна будто огрели мешком по голове. Это чёрное, склизкое, мерзкое, как гадюка, это страх. Это — твой панический ужас, мешающий нормально вдыхать. Нетрудно ненавидеть реальность. Но если ты не помнишь, что было на самом деле, как можно..? Он не хотел умирать, он хотел, чтобы вся эта херня в его жизни закончилась. Так позорно и жалко. От себя начинает подташнивать с новой силой. Бэкхён сжимает кулаки, злясь на своё замученное подсознание, которое мучило его в ответ, скрывая что-то важное. Бесспорно важное. Он должен это вспомнить, иначе... Воздух останавливается под гландами. Потому что Пак громко выдыхает, ворочается на постели и на секунду опускает голову к груди так, что светлые волосы с макушки падают до самой чёлки. А потом он цыкает сквозь зубы и садится, потирая глаза ладонью. И замирает. Рука плавно опускается на бедро, когда он видит, что Бэкхёна рядом нет. А через секунду плавящая агония его сверкающих зрачков с застывшими внутри эмоциями, которые Бэкхён не в силах разгадать, впивается в его наверняка мигом побелевшее лицо. Бэкхён пытается выдохнуть, но только глотает воздух под пристальным наблюдением Пака. — Бэкхён?.. — его голос вязкий, грудной. Чёрная окантовка его тонкого свитера вокруг шеи дергается, когда он приподнимается на согнутые колени, чтобы встать с кровати. Длинные пальцы замирают на ещё теплеющей простыне, он вглядывается в него, осматривает с ног до головы: и дурацкие носки, и острые колени, и длинную кофту. Бэкхён натягивает рукава до ладоней и цепляет фалангами пальцев, сжимая кулаки. — Ты в порядке? — продолжает Чанёль. Говорит так осторожно, будто впервые зашёл в клетку к неприрученному зверю. Аккуратно и честно вглядывается в глаза, пряча хлыст за спиной. Протягивает руку, боясь спугнуть. Бэкхён видит это так чётко, что становится не по себе. Если он и зверь, то точно доходящий, больной и неподдающийся дрессировке. Если Пак и дрессировщик, то... — В порядке. Рот отказывается слушаться, и Бэкхён еле шевелит губами. Но в звенящей тишине квартиры слышно и так. Голос противно мурлычет и идёт рябью. Бэкхён понимает, что он нихера не в порядке. Он не в порядке. Но. Если Пак и дрессировщик, то очень, сука, умелый, потому что Бэкхён не выдерживает и идёт обратно к кровати. Присаживается на край, стискивая зубы. Не смотрит на Чанёля, опускает глаза в пол рядом со своей тенью. Если бы он мог, он бы спросил у Чанёля, почему он здесь. Но он не может. Он с трудом может даже пошевелиться, прошибаемый беспокойным взглядом сквозь себя. — Ложись, — плеча касается тяжелая ладонь, и Бэкхён вздрагивает, будто через его тело насквозь проткнули провод в четыреста вольт. Нет сил даже одёрнуть, вырвать, скинуть руку с себя. Она горячая, как и весь Чанёль, Бэкхён почти физически слышит этот жар, проникающий под кожу, забивающийся в поры, как грязь. Инородное тепло. Дьявольская жара. Бэкхён боится огня. Бэкхён потеет от напряжения и желания заскулить, голову разрывает тупым и саднящим чувством, названия которому нет. Какие-то нечёткие картинки смазываются под закрытыми веками, какие-то отдалённые голоса стучат в ушах. ... Ненавижу тебя... ... Я так и знал... Полный провал. Бэкхён закусывает губу до боли. Он апатично опускается спиной на простынь, различая Чанёля над собой только как чернильную тень на фоне куска окна. Ладонь убирается с плеча, оставляя только морозное покалывание. — Ты ненавидишь меня, — воспоминание ебёт под самые рёбра, выворачивает изнанкой наружу. Голос, как и сама речь, всё ещё не в ладах с мозгом. Чанёль молчит и почти не дышит, пока не встаёт, чтобы включить ночник. Но потом садится обратно, так этого и не сделав. — Ты утверждал, что я тебя люблю. Этот голос. И эта фраза. И последние слова. Смотрятся так неорганично, что режет слух. Бэкхён морщится, думая, в самом деле ли он такое сказал. Он мог. Сейчас он думает, сжавшись лежит в собственной спальне с тем, кого вообще видеть в ней не планировал, думает, снова думает, мучает свою память, терзает сам себя, снова и снова грызёт губу. И ещё думает. Думает, что — да, он мог это сказать. Из своей неконтролируемой сучьей ебанутости, которая активировалась опасным реактивом под названием Пак Чанёль. Бэкхён натужно усмехается, чтобы истерически не зарыдать. — Я спиздел значит, — говорит он горько, зарываясь лицом в ладони. Пак сидит рядом и тихо смотрит на него. Шумное дыхание сквозь пальцы, нарастающий гул в голове, всё это не придавало трезвости. Пак упирается локтем в подушку и спрашивает: — У тебя рот всегда такой помойкой был? — щурится — Бэкхён не видит, но догадаться нетрудно. Его это даже смешит на секунду. Он поворачивает голову набок, чтобы посмотреть Чанёлю в лицо. Чуть кривится от луны, которая уже начала показывать свой белый бок в углу окна. Видит только напряженные желваки и едва различимое мерцание бликов в глазах. — А нахера же ты целовал тогда, если... — Не знаю, — грубо выплёвывает Чанёль, дёргаясь на месте от вспышки агрессии. Бэкхён смотрит и думает, что это уже не норма — знать каждый оттенок его эмоций, — но я, блять, не об этом. Бэкхён кривит рот в лживой улыбке: — Из моих губ — только окурки и ругань? — в этой грязной интонации ощущается затаённая боль. Чувство собственного несовершенства, внутреннего несовершенства. Ты можешь сколько угодно доводить тело до идеала, можешь голодать, падать в обмороки, красить волосы и выщипывать брови. Но какой от этого толк, если внутри ты всё равно тварь? Саркастичный гондон, на самом-то деле. Истеричная сука, которая потерялась в слоях своей натуры, не в силах понять, кто же на самом деле. Это убивает. Эта ненависть к себе, это острое признание себя как человеческий ширпотреб. Штампованный мусор, одинаковые куклы, напиханные дерьмом. О-ди-на-ко-вы-е, понимаешь? Это гадкое чувство, ты знаешь его очень хорошо, чувство, что ты ничем от большинства не отличаешься. Это рвёт на куски само по себе. Но не так сильно. А потом появляется кто-то, кто считает так же, и вся ненависть направляется на него. И ты забываешь, с чего всё началось. Бэкхён потерял себя в бездумной гонке то ли за идеалом, то ли за чужим признанием в страшных глазах. Но теперь он не знает как вернуться. Как вернуться? ... Я понял. Ты меня любишь... ... А ты меня боишься, так что мы квиты... В глотке застывают сухие слёзы. Скручивают спазмами. Хочется орать, брыкаться, бить стёкла. Бэкхён хочет вернуться, но понятия не имеет куда. Верни меня. Верни мне меня, Пак-грёбаный-Чанёль. Бэкхён ловит себя на том, что замер и разглядывает его во все глаза. Затаив дыхание, сжав одеяло задеревеневшими фалангами пальцев. Чанёль на фоне впивающегося в белки глаз ночного неба. Белая луна серебрит концы его светлых волос, делает их нереальными, инопланетными. Космически сияющими. Бэкхён не может дышать. Чанёль смотрит на него спокойно и даже отстранёно, но что-то всё равно не позволяет сказать, что мыслями витает не здесь. Будто внутри него при любых обстоятельствах будет то, что заставляет помнить о Бэкхёне. На периферии сознания, перманентно, нечётко, но помнить. — Я боюсь темноты, — зачем-то говорит Бэкхён, проглатывая вязкое смущение и смятение. Он действительно боится темноты. Больше, чем темноты, он боится только высоты. Воздух под собой и чёрное небо над. Это так страшно, так страшно, что зубы сводит. Страшнее только говорить об этом Чанёлю. Бэкхён сжимает губы. Голые ноги мёрзнут, а синие очертания комнаты заставляют кишки сворачиваться узлом. Чанёль пару раз озадаченно моргает. А потом молча встаёт и включает свет. Бэкхён подрывается следом, проигнорировав то, как его стегануло по всем внутренностям, зацепило клешнёй и на секунду разорвало напополам, как закружилась голова. Он качнулся вперёд и сошёл с другой стороны кровати, едва ли не уткнувшись носом Чанёлю в плечо. — Выключи, — почти неразличимый шепот, вибрирующий, гортанный. Прямо в мягкую шерсть свитера, пахнущую горьким сандалом и его собственным постельным бельём. Бледная тонкая ладонь сухо соскальзывает на чужую руку, оглаживая тыльную сторону. Руки у Чанёля тоже горячие. Сердце не выдерживает и начинает биться так сильно, как если бы его заставляли. Он нажимает, чувствуя чёткие вены под ладошкой, и выключатель снова опускается вниз, а комната погружается в темноту. Бэкхён надсадно дышит. Стоит прислонившись щекой к мягкой ткани рукава. Закрывает глаза. Перед веками плывёт, это убивает. Это разрывает на части. Это горит под кожей, под ногтями, на кончиках ресниц и на иссохших губах. Это страшно настолько, что даже крик, разодравший глотку, не поможет вырваться. Это круг. Адов круг. Пламенеющий город Дит. Руку начинает жечь там, где он хватается за Чанёля. Но Бэкхён только сильнее стискивает пальцы. Сжимает со всей силы и зажмуривается до боли в висках и за ушами. Утыкается лбом в чужое плечо и скалит зубы от ненависти. К себе, к Чанёлю, к темноте, к горячей коже и к тому, что пол уходит из-под ног. К тому, что кончается воздух, когда Пак рядом. Лихорадка бьёт всё тело, так глубоко, не вытрясти, не вырезать, не выплюнуть. Не вынести, не спастись. Грудину сжигает изнутри от непонятного чувства. Смешаный страх, со злостью, с желанием что-то кому-то доказать, с желанием никогда не... Чанёль выворачивает руку так, чтобы самому ухватить Бэкхёна за запястье и развернуться к нему лицом. Бешеное дыхание в лоб, сопящие ноздри, сжатые губы. Чанёль напряжён, как гнилая плотина под напором воды. Ещё чуть-чуть и рванёт. Он не понимает, что движет Бэкхёном, но безошибочно подхватывает, заражается этим. Рука прочно сжимает худую повлажневшую ладошку. Бэкхён ниже его, Бэкхён меньше. Бэкхён хрупкий, как стекло, и непробиваемый, как оно же. — А я боюсь собак, — тихо говорит Чанёль, — до смерти боюсь их зубов. Говорят, они это чувствуют. — ... И высоты. Бэкхён добавляет это совсем невпопад. У него горят щеки и кровь расплавляет артерии и вены. — Проиграть. — Что? — Когда часто дерёшься, боишься проиграть, — надорвано поясняет Чанёль. В груди гулко отбивает сердечная мышца. Доходит до глотки. Бьёт. И ещё. И ещё. Кажется, сейчас сломает рёбра, разворотит мышцы. Дыхание срывается к чертям, и Чанёль резко перехватывает челюсть Бэкхёна свободной рукой. Задирает его лицо вверх. Испуганное, белое, с огромными тоннелями сожранной зрачком радужки глазищ. Бэкхён растворяется. Ночь пахнет дождём, сандалом, темнотой и отголосками запаха медикаментов. Они смотрят друг другу в глаза. — Боюсь огня, — еле выдавливает Бэкхён, смаргивая кипяток со склер. Ресницы становятся неприятно-мокрыми и тяжелыми. Смотреть на Чанёля всё труднее, — сгореть... Они немо смотрят друг другу в глаза. Не понимают, что Бэкхён — уже сгорел. А Чанёль — проиграл. В какой-то момент всё просто накаляется до такого предела, что воздух вокруг искрит и будто бы оплывает, становится тяжелым. Невдыхаемым. Это страшно. Страшнее, чем потеряться и не найтись, страшнее, чем пропустить самый важный удар. Сердце бухает в полусекундный такт, разгоняя огонь по телу. Бэкхён не может отвести взгляд от лица Чанёля. Видит в нём и зверя, и человека, и дьявола. Хочет уничтожить его, прожевать и выплюнуть. Видит и боится. Боится до того момента, как Чанёль выдыхает. И чужие губы врезаются в его собственные. С такой силой, что бокалы треснут. Чанёль целует с таким резонансом, что в голове вскипает мозг. Ступни и пальцы ног немеют. А плечи вздрагивают, как от глухого удара в позвоночник. Между лопаток. Его рот горячий и живой. Режет по живому. Неотлитая горная сталь. Он теряет нить мыслей и глубоко вдыхает запах его кожи, терпкий и раскалённый, как металл. Всё внутри разрывается, когда Чанёль отпускает его ладонь и прижимает за поясницу к себе. Губы двигаются так настойчиво, бешено и неосторожно, что сопротивляться просто не получается. Не получается даже думать. Бэкхён кажется себе разобранным на атомы. Распавшимся. Но он целует в ответ, зарывшись пальцами в светлые, серые волосы. Жёсткие под ладонями. Как наждачка. Резкий толчок, и спина прижимается к стене, больно ударяясь выступающими позвонками, а Чанёль опускает и вторую руку, заполошно проводит ей по груди Бэкхёна, по боку и останавливается там же — на поясе. Сгребает подол бэкхёновской кофты в кулак. Зло выдыхает в поцелуй, закрыв глаза. Вжимается на секунду своим лбом в чужой. Глотку перехватывает от той горячей силы, с которой они вылизывали друг другу рты. Твою мать. Твою. Херову. Мать. В нутро истошно вцепляется желание никогда не расцеплять рук. Если может быть так, то как, нахрен, жить? Не останавливайся и не прекращай — дурная мантра у обоих набатом между висков. Чанёль тихо рычит, вжимаясь в худое тело ещё сильнее, кусает его губы, и так сухие. Кожа местами лопается, становится ещё горячее, ещё горше. Он до боли жмурит глаза, чтобы окончательно не ёбнуться прямо здесь. Не сойти с ума. Бэкхён отвечает. Мягко втягивает его язык в свой рот и двигает губами. Отвечает. Это всё бесполезно. Убейте его. Он уже сошёл. Он уже захлебнулся этим водоворотом, который однажды его подхватил. Закрученным ураганом, который раздробил его полностью. Разодрал на части. Чанёль чувствует зубы на своих губах и судорожные полувздохи Бэкхёна, отчаянно цепляющегося за его волосы и пытающегося не завыть от этого всего. Верхние клыки у Бэкхёна острые. Как у пса. Или залижет раны шершавым языком — или раздерёт зубами. Чанёлю всё равно. Сейчас — всё равно. Он видит в Бэкхёне человека. И любит его, как Бога. Будь со мной и отцом, и сыном, и духом святым. Аминь. Будь со мной. Держись за меня. И весь блядский мир подождёт.