NRX

Для этого города не характерна отличная погода, особенно осенью. Но Чанёлю, видимо, везёт, когда он просыпается абсолютно бодрый и ловит тёплый свет полузакрытыми ресницами. Он не потягиваясь встаёт с дивана в гостиной, поправляет носок и подходит к окну. Спать не в спальне стало традицией этой недели. Спальня давила холодными серо-синими стенами на виски и заставляла болезненно морщиться от неприятных ощущений. Из гостиной можно было увидеть только бескрайнюю степь и столбы с протянутыми проводами. Железнодорожный вокзал находился прямо рядом с выездом из города, а дальше только уныло тянулись небольшие посёлки с маленькими домиками, там, за холмами сухой, пожжённой последними солнечными лучами травы. Трава тускло-охристая, колючая, как будто ощущаешь её стебли на своих пальцах. Чанёль протирает заспанные глаза и наконец-то чувствует себя отдохнувшим. Наконец-то внутри нет жгучей тяги проораться и напиться. Ничего нет. Совершенная пустота под кожистой оболочкой. Под слоем твёрдых мышц и нервных окончаний — наконец ничего не тянет. Ничего не тянет к. Чанёль завтракает в тишине. Как если бы у него в квартире не было телевизора. Как если бы у него вдруг хватило мозгов перестать его смотреть. Чанёль подспудно, с детства, не любил телевизор: новости из-за неискренних ведущих-блондинок, которые живут в своём студийном мирке и улыбаются, рассказывая о катастрофах, наводнениях и убийствах; не любил сериалы из-за овощеподобных актёров и ток-шоу, просто потому что никто не любит ток-шоу. Никто, кроме тупых домохозяек без образования, зато с тремя огрызками в виде неуёмных детей, которые до семи лет сосут сиську и мочатся в памперсы, и с пузатым придатком-мужем, орущим каждый божий день, что он вкалывает на заводе, а она, дрянь неблагодарная, даже за мелкими обсосками уследить не может, не то чтобы уже постирать, погладить и приготовить пожрать что-нибудь кроме старых сарделек и завалящих макарон. Никто, кроме пенсионерок, которым просто нечего больше обсудить. Только девчонку, которая залетела в неполные четырнадцать. Или сдохла от анорексии. Или вдруг нашла биологическую мать. Чанёль вообще не понимал смысла этих передач. Он накидывает поверх майки рубашку и ерошит волосы. Он совсем не думает о. Он включает ноутбук и запускает сайт, который должен протестировать. Чанёль подрабатывает тестировщиком, и ему не привыкать до четырёх утра сканировать сайты и отыскивать баги, а комбинации {script}alert(){/script} или {font color=red}12331414414 для него не просто непонятный набор символов, а основы. Пальцы привычно стучат по клавишам, и даже солнце, играющее бликами на стеклянном столике возле дивана, на котором сидит Чанёль, не мешает сосредоточиться. Он находит четыре бага в системе за пол часа, скидывает полученный результат админу, ещё раз зарывается лицом в ладони и зевает. Умыться не мешало бы. Когда он завтракает, часы показывают одиннадцать утра. Когда принимает душ и одевается, на улице начинается ветер. Когда выходит на лестничную площадку, чтобы сходить в магазин, лучше бы, блять, дома остался, честное слово, перебился бутербродами, на первой же ступеньке сгорбившись сидит Бэкхён. Чанёль видит тонкую линию позвоночника сквозь кофту, Бэкхён приваливается плечом и виском к стене; его волосы как всегда спутаны, только теперь ещё и выглядят грязными. Вокруг его головы лениво вьётся дым. Мерзкий табачный запах, кажется, пропитал и стены, и пол, и его одежду, и даже саму лестницу. Чанёль давит в себе рвотный позыв, но всё равно кривится и старается не вдыхать слишком глубоко. Его воротит от одного представления сухущего фильтра сигареты на своих губах, от ещё более иссушающего ротовую полость дыма. Он ненавидит, как запах, так и вид самих сигарет. Он не понимает курильщиков. Он не представляет причин, из-за которых можно начать заниматься этим дерьмом. Он смотрит на бэкхёновскую спину то ли с жалостью, то ли с отвращением, сам ещё не знает, что побеждает в этой равной схватке. Думает, что победило разочарование и похуизм, когда просто качает головой, замыкает дверь и проходит мимо Бэкхёна , едва ли не задев его коленку своей голенью. Ступени смываются перед глазами, а в голове разливается что-то горячее и раздражающее. Что-то заставляет, именно заставляет, его повернуться через ворот кожаной куртки, чтобы заметить два нездорово блестящих глаза, смотрящих прямо на него. Взгляд у Бэкхёна затравленный и злой. Как у побитой собаки. Его лицо земельного цвета, неприятно-влажное. Чанёль щурится, пытаясь игнорировать кулак, сдавливающий горло. Выворачивающий на сто восемьдесят градусов. Он пытается игнорировать. Но у него не получается. Бэкхён совсем не катализатор жгучей ненависти, просто Чанёля подрывает тем самым ржавым крюком под самый желудок, и всё, что он может на самом-то деле, это ухватиться за ободранные перила бордового цвета, глянцево-оплывшие от бесчисленных слоёв дешевой краски. Он сжимает руку на дереве в такт сжимающимся челюстям. Боль в зубах разносится по всему черепу за доли секунды. Один вид Бэкхёна уже заставлял желать оказаться как можно дальше. По привычке заставлял злиться. И ровно так же, как злиться, затолкать себе всю эту злобу в глотку, прожевать и проглотить. Чтобы не вывалить всё это на. Откуда в тебе это? Откуда в тебе эта жалость, граничащая с тупостью? Чанёль не знает. Но он продолжает подниматься обратно, чувствуя, как с каждым шагом желудок всё сильнее сдавливает, всё сильнее перетряхивает, всё сильнее тянет. Кажется, ещё чуть-чуть, и все органы заноют одним монотонным лейтмотивом: стой. Стой, стой, стой, остановись нахрен, что ты делаешь. Что. Ты. Делаешь. — Привет, — едко выплёвывает Бэкхён, тут же, однако, заходясь в приступообразном кашле, выплёвывая изо рта куски полупрозрачного дыма. Вид у него совсем стрёмный, а глаза настолько ебанутые, что кажется, будто долбанёт током, стоит только притронуться. Чанёль, не обращая внимания на рёв в голове и на и так растянутую домашнюю кофту Бэкхёна, сгребает влажную ткань на груди в кулак и поднимает донельзя лёгкое тело на ноги. Бэкхён на секунду проседает, сползая по стене назад, и дико усмехается. И это на самом деле страшно. Его впадины щёк под скулами отдают тёмно-коричневым цветом из-за тени, как и верхние веки над впавшими глазами. Усмешка полосует лицо, как шрам, вызывая отторжение. Первая мысль: бросить, оттолкнуть, вымыть руки и постараться не проблеваться всем этим. Но вторая. ... пусти! — громкая речь переходит в простой крик, и Чанёль так боится, что сейчас, вот именно сейчас, не выдержит, потому что силы уже на исходе. — Нет... Нет. Он его не отпустит. Кулак сжимается сильнее, чтобы потянуть тощее тело в проём приоткрытой двери. Бэкхён даже не сопротивляется. Выкидывает сигарету в дверной проём. Его затаскивают в его же квартиру. Чанёль сразу сворачивает влево, туда, где кухня. С тихим грюком сваливает Бэкхёна на кофейный диван и по инерции уже вытирает вспотевшую ладонь. Он на ходу скидывает куртку. Странно, что Бэкхён молчит. Молчит и наблюдает за каждым его действием. А вид всё такой же больной и злющий. На столе стоит только пачка кофе, какая-то бутылочка с лекарственным сиропом и пачка белых таблеток. Грязная кружка со стенками в кофейной гуще не так привлекает внимание, как лекарства. Какого хрена? Чанёль был уверен в том, что Бэкхён нихера не болеет, потому что тот исправно ходил в институт, даже писал что-то на парах, хоть и выглядел, как труп на второй день после смерти. Он осматривает все шкафчики и даже заглядывает в холодильник. В кухне пахнет осенними полевыми цветами, кофе Арабика и душицей. Холодильник стерильно чист. — Где еда? — дверца холодильника с резиновым стуком захлопывается под сильной чанёлевской рукой, и он резко поворачивается к Бэкхёну. Тот только тяжело поднимает голову, смотря исподлобья. Дышит полной грудью, то и дело сбиваясь с ритма. Зрачки блестят как у наркомана. Чанёль начинает выходить из себя. — Какая еда? Невинность, блядь, как истина, в последней инстанции. Бэкхён приподнимает брови и делает такое удивлённое лицо, будто его спросили о килограмме орта под подушкой и мёртвой шлюхе в душевой кабине. Чанёль выдыхает, потирая лоб пальцами. Ему нужно срочно прийти в себя, иначе он разобьёт Бэкхёну лицо об стол. Иначе он больше не сможет контролировать растущее напряжение в руках: от кончиков пальцев и до самых локтей. Иначе он сорвётся, и что-то будет. И это ещё страшнее. Он с размаху садится на табурет напротив дивана, через стол смотрит Бэкхёну в переносицу. Это успокаивает, это... расслабляет. — Ты вообще ешь? — в ответ Бэкхён только сипло смеётся, но тут же кривится, прикладываясь ладонью к животу. Не нужно быть врачом, чтобы понять: если человек хватается за живот, значит там что-то болит. Верх живота это верхний этаж полости брюшины. Чанёль смотрит на четыре жилы от запястья до пальцев, выделяющиеся настолько сильно, будто там только кожа и кости. Там, где касаются пальцы, расположен желудок, поджелудочная железа и двенадцатиперстная кишка. Бэкхён пропускает вдох, давясь воздухом в глотке. Ему, наверное, уже не так смешно. Чанёль ощущает уже знакомое напряжение и вибрацию под гландами. Хочет выплеваться всем накопившимся. Но молчит, сжимая зубы и рот так сильно, что темнеет перед глазами. — Пак, — подаёт голос Бэкхён: он немножко сполз вниз по коричневой спинке дивана, от чего волосы клубком разметались у него за затылком, — всего один вопрос. Чанёль хмыкает, мол, давай. Валяй. — Нахера? Непонимание. Такое резкое, выбивающее весь дух из-под солнечного сплетения. Чанёль не знает, что ответить. Потому что — нахера что, прости? Нахера он бесится постоянно, или затаскивает его в его же квартиру, или целует нахера. От последней мысли всё сбивается под ложечку и неприятно поигрывает нервами. — Давно болит? — кивает на кисть, сжимающую синтетическую ткань под сводом рёбер. — Пошёл ты. Чанёль мимолётно выдыхает: ясно, и рывком встаёт с табурета. Хватает куртку и идёт ко входной двери. Бэкхёновский вопрос "нахера" стучит в висках всю дорогу до минимаркета, где он покупает сок, воду, какие-то каши в ярких упаковках и, пораздумав немного, пюре. Детское пюре с яблоком, бананом, щавлем и прочим. Такие смешные упаковки с голубыми пластмассовыми ложечками. Стучало в голове и всю дорогу до аптеки, где он сам не знает как объяснил фармацевту, что именно ему нужно. Пока он толокся у прилавка рядом с пенсионерками в цветастых платках и вопящих на все лады о том, что лекарства подорожали. Пока сгребал воняющие больницей упаковки лекарств в пакет. Пока шёл обратно. Он остановился и выпал из мутного транса только перед старой чёрной обитой дверью в квартиру Бэкхёна. Но потом решительно вдохнул и переступил порог. Бэкхён сидел всё так же, только теперь он сложил руки на столе и положил на них голову. Запах цветов ударил по обонятельным рецепторам с удвоенной силой. Только сейчас Чанёль заметил вазу с оранжевыми пушистыми цветами, названия которых он не знал, но они росли везде: возле их подъезда, и возле соседнего подъезда, и возле следующего подъезда после соседнего подъезда. Он поставил пакет на столешницу, наблюдая за тем, как Бэкхён поднимает голову, будто только проснулся. Моргает мутными глазами, долго всматривается в него. Словно пытается понять: сон или нет. Чанёль вытаскивает продукты, снова снимая куртку и закатывая рукава толстовки. Оглядеть кухню не занимает много времени, тем более он буквально только что её обшарил вдоль и поперёк. Против воли вспоминаются дебильные современные фильмы и такие же сериалы, где антагонист вдруг решает помочь своему врагу. И все диванные критики сразу кричат: не верю. Так не бывает. Так не бывает. Чанёль аккуратно опускается перед Бэкхёном на корточки, так же аккуратно обхватывает острый подбородок тремя пальцами и так же аккуратно заглядывает в глаза. У Бэкхёна в зрачках муть и отчаяние. — Что это за хрень? — он берёт в другую руку бутылочку с лекарством. Тем самым, что стояло на столе. Сироп от кашля. Этикетка гласит: бронхолитин. Таблетки оказываются обычным аспирином. Бэкхён долго хмурится и молчит, прежде чем ответить. Дёргает светлыми ресницами из-под свисшей на лицо чёлки. То ли борется с самим собой, то ли просто придумывает, куда бы на этот раз Чанёля послать. В конце-концов он перестаёт молчать. Говорит не очень чётко из-за того, что рука Чанёля мешает открыть рот в полную силу. — Эка. Что, блять? Бэкхён безэмоционально оглядывает всё непонимание отразившееся на его лице, чтобы искривить рот в саркастической улыбочке. Но даже когда он практически улыбался, было видно, насколько ему херово. Да что же с тобой творится. — Эфедрин, кофеин, аспирин, — тихо проговаривает он и силится выдернуть подбородок из чужих пальцев. Сжимает обветренные губы до побеления, морщит нос и сухо шмыгает. Он силится выдернуть подбородок, но, конечно же, у него ничего не получается. Не с его физической силой. Не в этот раз. Естественно, Чанёль знает, что такое эка. Это часть спортивного питания. Если ты вдруг решил скинуть вес и ненароком загробить себе здоровье. Опция в подарок — отказывающее сердце. — Всего один вопрос, — Чанёль не просто злится, он звереет. Рычит: — нахера, блять, Бэкхён? Он судорожно пытается не разбить с размаху ему голову, не проломить кость и не сделать больно, а потом бах. Бах. И ловит взгляд. Такой до спазмов в животе знакомый. Загнанный, живой, горящий. Полный страха и ёбаного ужаса. Налитый этим страхом, как кипятком, до краёв. Такой же горячий. И его передёргивает. Потому что на это ответ он знает. Он знает ответ на свой вопрос, но произнести это даже про себя так стрёмно, что во рту горчит. Мерзкий налёт на языке, на зубах, на нёбе. Всё это мешает. Слишком сильно, чтобы от себя не затошнило. — Я не буду есть, — хрипло шипит Бэкхён. Он зажмуривается и мелко трясётся. — Будешь. — Нет. Чего ты боишься? — Это был не вопрос, — припечатывает Чанёль ледяным тоном, от которого у самого что-то под лёгкими переворачивается. Так же холодно, как переворачивается при виде полумёртвого Бэкхёна. Он встаёт, выдавливает две таблетки креона в ладонь и кладёт на стол. Бэкхён, положивший голову обратно, но теперь на бок, затаённо наблюдает за ним. Напряжение от него исходит волнами. Кажется, протяни руку и наткнёшься на стеклянный барьер этого напряжения. Стекло дрожит и идёт рябью. Бэкхён боится. Чанёль выливает ампулу пипольфена в яблочное пюре и ставит перед сложенными бэкхёновскими локтями. Стеклянная баночка с глухим стуком прикасается к клетчатой клеёнке, отбрасывая тень на предплечье в непонятного цвета рукаве. Бэкхён давится вдохом. — Какое из слов "я не буду есть" тебе непонятно? — рявкает он, срывая и так хиленький голос. Чанёль снова наблюдает, как он кашляет. Что-то не даёт ему отвести взгляд от в общем-то неприятной картины. Он смотрит даже не моргая. Сжимает кулаки. По привычке. От злости. Перманентное чувство тошноты перерастает в зуд за нёбом. — Если ты это не съешь, я сломаю тебе шею. Что-то непонятно? Бэкхён слабо щерится в его сторону. А потом долго-долго смотрит в прозрачную баночку с мультяшным рисунком. Хмурит тонкие светлые брови, закусывает губу. Опускает глаза на стол, на свои дрожащие руки. Затем снова смотрит на пюре. С каждой секундой напряжение грозится вырваться из него и расколоть стол на две части, разбить стёкла в пыль и обрушить стены. Сидеть спокойно Чанёлю уже физически трудно. Он чувствует как затекает одна мышца за другой, закостеневает. И только гул в голове подсказывает, что он всё ещё жив. Бэкхён долго пытается вдохнуть в полную силу, но каждый раз спотыкается о забитую носоглотку. И сдаётся. — Не могу, — сдавленно выдыхает он и роняет покрасневшее лицо в ладони. В груди спирает натяжным и очень тяжелым. Чанёль пододвигает табурет ближе к дивану и садится. Бэкхён вскидывает белое лицо с чёрной, натурально чёрной, линией под глазами. Склеры белков покраснели, а фиолетовые губы прорезали только красные полосы между лопнувшей кожей и белые уже отмершей. У него испарина на висках и на лбу. Чанёль говорит: — Закрой глаза, — тихо и мягко. Как ребёнку. — И открой рот, да? Лучше бы Бэкхён молчал, вообще заткнулся. Совсем. Потому что его голос, как расстроенная гитара, режет слух и грудину поперёк всего живого. Чанёль ничего не отвечает, только одним движением захватывает Бэкхёна поперёк горла так, что указательный и большой пальцы упираются подушечками в края нижней челюсти. Острые, торчащие под серовато-белой кожей. Сердце стучит, перекрывая все остальные звуки. — Мне плевать, откроешь ты рот или нет, я затолкаю тебе эту еду в глотку, даже не смотря на то, как сильно ты будешь сопротивляться, — Чанёль сглатывает горчащую и вязкую слюну, чтобы сосредоточиться, но Бэкхён ещё раз шмыгает носом, опускает веки и расслабляет сжатые губы. Такое умиротворённое лицо. Небольшая складка между бровей. И такие же отходящие от нижних век к переносице. Бэкхён жмурится легко, как котёнок. Слабо ведёт плечами, на секунду открывая яремную впадину и ключичные кости до середины плеч, дальше не видно из-за кофты. Чанёль медленно убирает руку с шеи, случайно мазнув подушечкой пальца по холодной и липкой щеке. И этой же ладонью убирает с лица Бэкхёна чёлку. Тёмно-русые волосы между длинных пальцев кажутся жирными и влажными. Корни чуть темнее, чем концы. Чистый лоб. Родинка на скуле. Сердце стучит, стучит, стучит набатом. Так сильно, что в груди щемит и жжёт под веками. Так не бывает? Если бы кто-нибудь когда-нибудь сказал бы Чанёлю, что он будет кормить Бэкхёна с ложечки... но вот последняя ложка исчезает между растресканных губ и Бэкхён распахивает глаза. Дайте ему метадон, иначе его зрачки лопнут. Чанёль почти не видит радужки. Он даёт ему две таблетки креона и стакан разбавленного водой сока. Ждёт, когда проглотит. И убирает ладонь из волос. Рука пахнет сладким шампунем и застоялым воздухом. Её всё ещё слегка подёргивает до запястья. Несильно, только пальцы подпрыгивают. Он чувствует, как гудит в ногах и спине. Он так устал за этот час или сколько там прошло. Он так хочет домой. Он даже забыл, куда в общем-то собирался идти. Чувство полного опустошения. Чувство, что тебя вымакали как губку и выжали. Чанёль смутно ощущает конечности, когда убирает еду в холодильник. У него перед глазами всё мажется и мечется, отдаваясь нелепыми полосами в голову. Бэкхён откидывается головой на подоконник за диванной спинкой. Проводит носом по широкому листу горшкового цветка и расправляет плечи, садясь удобнее. Так не бывает? Чанёль поворачивается, чтобы взять на руки невесомое тело и отнести в спальню. Всё внутри молчит и давит. Давит, давит. Так сильно, что лопаются сосуды. А Бэкхён дышит. Громко и надсадно. Что аж кровь застывает в жилах. И если кто-нибудь скажет, что-так-не-бывает, Чанёль сломает этому ему челюсть и добавит сотрясение мозга. Бэкхён морщит брови, когда щека касается холодной подушки. Его кровать расстелена, а окно открыто на проветривание. Чанёль оглядывает беспорядок: комом выброшенные из шкафа вещи, какие-то тетради, листы из блокнотов. — Па-а-к, — голос слабый, но всё такой же как и раньше: ехидный, злой, обиженный. Бэкхён разворачивается с боку на спину, чтобы смотреть Чанёлю прямо в глаза. Снизу вверх, как обычно. Как-и-раньше. Напоминание: ничего не изменилось. Ничего вообще, в принципе, не меняется. Чанёль застывает на месте, слушая глухой стук о рёбра и приглушенный скрип кровати под ёрзающим Бэкхёном. — Я спрашивал у тебя тут, и... можешь не отвечать, знаешь, — Бэкхён путается в словах, сбивается, — знаешь, уже не надо. Чанёль вскидывает бровь. Всё ещё не шевелится. Он практически чувствует, как кровь теплеет, начиная снова бежать по венам и артериям. — Я понял, — зачем-то добавляет Бэкхён. — Что понял? — сам не чувствует, как предательски садится голос. Как кишечник изворачивает мёртвой петлёй, как кровь не то, что теплеет, она вскипает, заставляя вдохнуть, напрягая ноздри. Дыхание замедляется. Бэкхён слабо кривит рот на одну сторону. То ли жалко, то ли жалостливо. Его клонит в сон от пипольфена, но он продолжает сопротивляться. Зачем-то. — Ты меня любишь. Бах. И вся кипящая кровь разом замерзает. Кто-нибудь слышит этот ледяной треск? Кто-нибудь? Чанёлю кажется, что он сейчас упадёт в обморок от настолько сильного давления на виски. Во рту пересыхает. Что он несёт? Что. Он. Несёт? Худые ключицы в съехавшем вырезе домашней кофты, смятое постельное бельё, тонкие пальцы, комкающие простынь, запутанные волосы, закрывающие пол уха. Острый кончик носа. Бён Бэкхён. Катализатор жуткой ненависти. Дестабилизатор. Ёбаная истеричка. Чанёль с трудом выдыхает, опустившись над Бэкхёном. Переносит вес на коснувшуюся кровати ладонь: — А ты меня боишься, — усмехается натянуто, но уверенно, — так что мы квиты. Он наблюдает, как Бэкхён проваливается в сон, как разглаживаются мышцы его лица, как расслабляются руки. Переводит взгляд в окно и щурится от лучей последнего заходящего солнца. Наверняка, последнего. Так хочется домой.