NRX

После удушья чужих губ приходит кошмарный посттравматический шок. Бэкхён не понимает, где находится и почему в голове такое пламя. Шкребёт окоченевшими пальцами по стене сзади себя. И чувствует только подступающую темноту, сжимающую виски. Переплавляющуюся в зелень перед глазами. Он последний раз откидывает затылок на стену, рвано выдыхает и сгибается пополам в гортанных судорогах. Его дёргает под пупок, и это, чёрт возьми, так знакомо, что хочется вскрыться. Если бы в нём сейчас было хоть что-то, кроме безумия этой тактильной жути, его бы вырвало гнойным фонтаном. Но он пуст. Чанёль смотрит на него, разбито и жадно переводя загнанное дыхание. Часто моргает, чтобы сосредоточиться, но острое непонимание всё равно исходит от него магнитными волнами, поднимая волоски по всему телу. Чистое электричество. Пак Чанёль — кристальная квинтэссенция гравитации и электромагнитного оружия. Одновременно и держит возле себя, и добивает. Генератор высокочастотных радиоволн высокой мощности, приводящих к уничтожению. Он уничтожает тебя, а ты не можешь даже пошевелиться. Ты не можешь сбежать. И тебе больно. И эта боль вжирается в каждый участок кожи, под каждый ноготь, в каждую щель малейшей царапины, нагревает кровь до испарения. Ты боишься. Но какая теперь разница? — Бэкхён? — широкая ладонь опускается на спину, бездумно вжимая подушечки пальцев в позвонки. Бэкхён жмурится от пробившей ледяной дрожи, стискивает руки на коленях, чтобы не упасть вперёд, не разбить себе нос и не оказаться снова на полу возле ног Чанёля. Мокрые руки мерзко скользят по голой коже, вдавливаются в кости. Бэкхён хочет остаться один. Пак садится на корточки и снизу вверх заглядывает в покрытое холодным потом лицо Бэкхёна, наполовину закрытое спутанной чёлкой. Только не трогай волосы, — молится про себя Бэкхён. Не прикасайся. Ещё одного раза я не вынесу, клянусь. Дыхание, поверхностное и дрожащее, вибрирует в носоглотке. Лёгкие горят. Бэкхёну кажется, что этот взгляд заживо сдирает с него одежду. А за ней кожу. Вгрызается в мышцы, разрывая тонкие ткани. Перед глазами плывёт, а зелёные точки всё ещё мерещатся в воспалённом мозгу. Бэкхён жмурит глаза ещё сильнее от жгущих колючих ресниц, попавших на склеры и раздражающих их. Слёзы пачкают веки. Защитная реакция. Но чтобы убрать инородный предмет, глаза нужно открыть. А он не может. — Всё нормально, — хрипит Бэкхён, — я в порядке. Какое уже по счёту я в порядке, Бэкхён? Сколько из них было честными? Ни одного. — Думаешь, я не отличаю, где нормально, а где нет? — сухой голос Чанёля отказывается резонировать в слухе Бэкхёна, который попросту не хочет слушать. Не хочет ничего объяснять. Не хочет находиться здесь в таком унизительном (как всегда) положении. Какого хрена. Какого хрена всё самое стыдное происходит с ним, когда Пак оказывается рядом? Или причинно-следственная связь обратная. Когда Пак оказывается рядом — всё идёт по пизде. Длинные пальцы всё-таки прикасаются к бэкхёновой щеке. И мир осколками ссыпается вниз. Чанёль медленно с корточек опускается на колени. Бэкхёну не слышно его дыхания, собственное — дохнет где-то в гортани. Он открывает глаза. Сквозь тонкую плёнку, даже сквозь неё, хорошо видно открытое горло Чанёля, руки в подкатанных рукавах тонкого чёрного свитера, линия челюсти, уши, волосы. Лунные блики на гладких красиво-обветренных губах. Бэкхён чувствует напряженные мышцы его плеч, живота и груди. Он не может пошевелиться, смотря на всё это. Всё это так неправильно. Пак Чанёль, растрёпанный, сосредоточенный и глубоко дышащий, на коленях перед ним. Перед Бэкхёном. Он натянуто сглатывает и. На секунду скользит вспотевшими ладонями ещё вниз по коленям. Проседает под собственный конвульсивный выдох. Въёбывается распахнутыми в секунду глазами прямо в Чанёля. Тот смотрит открыто, но так же непроницаемо, как и обычно. У него не зрачки и не радужки. Матово-чёрная поверхность адамантия, проглатывающая тебя, как бездна. В чёрном цвете — все цвета радуги, которые он поглотил. В его глазах — тьма, беспросветная и вечная. Бэкхён не боится его глаз. Он боится того, что за ними. Потому что это неизвестность. Непредсказуемость. Глухая ярость, переходящая в щемящую равнинную отрешенность. — Мне плохо, — говорит Бэкхён, срывая интонацию в сухой всхлип. Он сам не знает, что имеет ввиду — тошноту, головокружение и зелень под веками или самого Чанёля. Чанёль не отводит взгляда. Опускает свои горячие ладони на тыльную сторону рук Бэкхёна. Шепчет ему в шею: — Я знаю, — и в секунду переплетает их пальцы, отрывая руки Бэкхёна от его колен. Раз — и Бэкхён оказывается на одном уровне с его лицом. Два — и он сидит на чужих коленях. Убейте его кто-нибудь, пожалуйста. Сотрите память. Отправьте в Марокко торговать человеческой печенью, только дайте сбежать от этого. От этого едкого запаха парфюма, от пепельно-серых волос, которые в ладонях напоминают сухую августовскую траву. От бездны, перемалывающей кости. От своей тошноты. От себя. От своей боли. Когда-нибудь перестанет болеть. И тело перестанет быть мясорубкой для внутренних органов. И каждое сказанное слово перестанет жевать ротовую полость так, будто это всё, что у него осталось. Когда-нибудь он сможет свободно вдохнуть. Когда-нибудь. Явно не сегодня. — Тебе нужно поесть, — говорит Чанёль, сжимая чужие тонкие пальцы. — Я не хочу. На деле: я боюсь. Если честно. Бэкхён чувствует, как в висках начинают лупить отголоски работы сердца. Чувствует эту гниль и падь в себе. Вспоминает это жуткое чувство извергаемой назад из желудка пищи. И ему страшно. Самое неприятное ощущение. Не болит, но ты не можешь прекратить самостоятельно. Проконтролировать. Еда сама решает, усваиваться ей или нет. Твой слабый желудок сам скукоживается от кислоты, от вымываемых бактерий необходимой микрофлоры. Ты нихера не можешь сделать с этим по своему хотению. И остаётся только один вариант: исключить причину, чтобы избежать следствия. Перестать есть. И да, это не выход, а усугубление, но, чёрт, кто об этом думает? О чём человек, замученный собственным организмом, может вообще думать? Как это прекратить. Все средства хороши. Это то же поле боя. Только напротив тебя — ты сам. В любом случае, будешь и победителем, и проигравшим. Сыграешь вничью. Если не сыграешь в ящик. Через пятнадцать минут Бэкхён оказывается в кухне. Обнаруживает себя, злого и вымученного, на диване, со скрещёнными руками на груди. В теле всё ещё покалывает напряжение близости с другим телом, чья температура выше его собственной. Он исподлобья наблюдает за стоящим спиной Чанёлем. Тот опять что-то открывает, какую-то банку, цыкает языком и взрезает пластиковую упаковку поверх стекла ножом. Бэкхён хмурится. Опять это гипоаллергенное пюре из какого-то картона. Безвкусное, непахнущее и мерзкое. Но на упаковке значится, что оно из парной капусты, и Бэкхён тихо хмыкает. То-то цвет желтовато-зелёный, как мокрота при кашле. Он кривится, когда Чанёль ставит это перед ним, а сам отходит обратно, чтобы включить чайник. — Я не хочу, — упрямо повторяет Бэкхён, какой-то задней мыслью понимая, что всё это бесполезно, но зудящее упрямство, желчь, жгущая кончик языка, порывающая что-то сказать, возразить, сматериться, это всё есть, и оно никуда не девается, даже когда плохо. Даже когда очень. И он с затаённым восторгом ловит секундное напряжение Чанёля, рука которого вот-вот готова раздробить хлипкую ручку у чайника. Слышит глубокий вдох и то, как он прочищает горло. Чанёль, отставляет долбаный чайник, отражаясь в нём кривыми полосами чёрного цвета и серого, и садится на то же место, где сидел раньше, когда... Бэкхён не хочет это вспоминать. Его колотит от этих воспоминаний. Чанёль наклоняется над столом, упираясь локтями в скатерть. Стиснутые челюсти, ходящие желваки. Дыхание через раз, брюшное. — Не заставляй меня, — низко рычит он, — кормить тебя ещё раз. Эта злость такая осязаемая, такая сладкая на языке, что Бэкхёну хочется восторженно скалить рот в плотоядной улыбке. Чанёль искрит этими эмоциями, этой-своей-ненавистью. Это так прекрасно, что кровь застывает и холодеют руки. И Бэкхён впитывает это, как губка. Склоняет голову набок: — Я могу заставлять тебя только отъебаться от меня, — он медлит, наслаждаясь палитрой грёбаной слабости на лице Пака, — но ты не слушаешь. Давай, Пак Чанёль, жри своё же дерьмо. Нравится? Когда с тобой играют. Играют на твоих жилах, на твоих нервах, на твоих чувствах. Нравится тебе, мать твою?! Бэкхёна захватывает этот ёбаный азарт, где он только его набрался непонятно. Хочется клацнуть зубами прямо рядом с чужим носом, ощутить эту остроту, почувствовать себя по другую сторону баррикад. Узнать, каково это, когда на тебя смотрят затравленным зверем, каково доводить до неисправимого. Захлебываться чужой агрессией. — Я не слушаю? — Пак щурит глаза, вдыхая через нос, — я не слушаю. Да ты бы сдох, блядь, если бы я тебя слушал, — он неосознанно повышает голос так, что тот разносится гудением по бэкхёновской грудине, — я. Тебя. Спас. Как блядская фея, Бён Бэкхён, знаешь что? — стук кулаков по столу раздаётся грохотом между ушей, — а ты не охуела, Золушка?! Его глаза горят, щёки — тоже. Он дышит на износ. Кажется, ещё чуть-чуть, и этот зверь внутри него вырвется, чтобы раскромсать на куски, потому что внутри уже тесно, кромсать самого себя — невыносимо. Бэкхён слабо моргает, не в силах даже сделать вдох из-за камня в трахее. По всему телу отмирают тысячи нервных клеток. Он вдруг вспоминает, почему так боялся разозлённого Чанёля. Почему рыдал в коридоре с рукой на своём животе, почему сбежал из раздевалки, почему не спал всю ночь после того, как он заявился к нему в коридор, почему орал ему в лицо что-то очень херовое там, на мосту. Пак Чанёль — агрессор. Ему жизненно необходимо скидывать с себя все эмоции, отрицательные ли, положительные. Чтобы чувствовать себя нормально. Чтобы его не рвало изнутри. Чтобы не было интоксикации. Но. Всегда есть какое-нибудь до пизды ироничное но. Пак Чанёль — агрессор. Но его активатор — Бэкхён. Без него он не рефлексирует. — Ты даже представить себе не можешь, как ты меня раздражаешь, — шипит Чанёль, нагибаясь над столом, впиваясь ногтями в синие квадраты клеенчатой скатерти. — Тогда проваливай, — беззвучно, на выдохе, отвечает Бэкхён, так же облокачиваясь на стол с другой стороны. Они дышат друг другу практически в губы. Губы, которыми они целовались. Это такой катастрофический пиздец, что описать трудно. Бэкхён слышит стук в яремной впадине, сотрясающий всё тело, но не шевелится, не отводит взгляда, не уступает. Он вдруг очень чётко вспоминает это тусклое вечернее солнце в своих волосах, стоящего возле кровати Чанёля, свои слипающиеся глаза. И свои слова. И ответ на них. Эта картина всплывает в голове, и он точно уверен, что сказал это. Более того, он готов повторить. Я даже не представляю, как раздражаю тебя. Ты даже не подозреваешь, как ты меня любишь. Ты видел меня в истерике, ты видел меня больного, злого, сонного, взбудораженного, полумёртвого. Ты посылал на хуй, а потом сам же полз следом. Чанёль встаёт из-за стола, напряжённый, безэмоциональный, пугающий. Отталкивающий. Бэкхён оседает обратно на диван. Противный запах пюре долбает в нос как-то невовремя, заставляя вспомнить, с чего всё началось. В пустом животе неприятно тянет, высасывая все соки из пищевода. Бэкхён ёжится от подступающего к горлу холода. В своём безумии он распалился так, что перестал его ощущать. Только на пару мгновений. Теперь он возвращался толчками, заполняя густую кровь жидким азотом. Вливался в тело, как это всегда и было. Но разгорячённое сознание не хотело его принимать. Больше нет. Бэкхён жмёт губы до боли в подсохших трещинах. Во рту всё ещё горько и горячо. Всё ещё остался вкус чужого языка и пасты. Вкус собственного бессилия и немощи. Он смотрит в спину Чанёлю. Молча. Тот поворачивается, вяло скривив угол губ: — Ты такой дебил, Бэкхён, — тяжело вздыхая улыбается. Вот вроде бы изгибает мягкие губы, но это не улыбка. НЕ улыбка. Это что угодно: плевок в лицо, сожаление, снисхождение, сострадание, разочарование. Но не улыбка, — мне жаль тебя. Чанёль ещё раз бегло оглядывает кухню, чуть дольше остановившись только на банке с пюре, а потом уходит. Бэкхён слабо слышит звук защелкнувшейся входной двери, и наваливается пустота. Чанёль ушёл. Это не укладывается в голове. — Ты же спас меня, — выдавливает из себя Бэкхён, — ты же спас... зачем? — голову сжимает адской болью. Режущей, резкой, острой. Бэкхён сипло старается выстонать эту боль, дышит поверхностно, всхлипывая при каждом выдохе так, что лёгкие сжимаются втягивая судорожно дёргающийся от прыгающей диафрагмы живот. Ладони оковами хватаются от висков до затылка. Пальцы рук длинные, тонкие, изящные. Дрожащие, как у твари. Горячие, будто снова при смерти. — За каким хером ты это делал, Пак Чанёль, ёб твою нахуй, а?! — это так больно. Это так больно, что раскалывает череп надвое. Руки сотрясает до самых плеч. Его снова колотит. Каждый орган, каждый хрящ, каждую кость. Выворачивает на сто восемьдесят градусов со всей силы. Виски пульсируют в такт сонной артерии на шее. Будто от затылка и до седьмого позвонка вогнали штырь. И крутят, прокручивают. Раскалённую кочергу. Это уже не яростный крик — это монотонный, охрипший вой, такой тихий, что можно сойти с ума. Бэкхён утыкается лбом в столешницу, не ощущая тела. Не ощущая ничего. Ничего, кроме этой сжирающей бездны, в которую он падает-падает, но упасть никак не может. Как будто у неё нет дна. И он теряется в ней. Тонет. Обнаружить себя с мокрыми щеками, губами, подбородком, шеей; ощутить себя в клетке. Понять, что выхода отсюда нет. Не в одиночку. Это как проснуться заживо похороненным в деревянном гробу. Слышать как земля сыпется тебе на лицо, задыхаться от гнилого запаха досок прямо перед носом и орать, орать, орать. Скрести по крышке, загоняя занозы под ногти. И снова орать. Это безумие. Этого не должно быть. Бэкхён открывает глаза и пристально смотрит на злосчастную банку с блядским пюре. Что-то в мозгу клинит, встаёт шестерёнками не туда, и он открывает крышку. И берёт ложку. И начинает есть эту ебанину. Давится, морщится, не чувствует вкуса, но запихивает в себя всё до последней ложки и откидывается на спинку дивана. В квартире абсолютно тихо. Бэкхён не знает, сколько времени сидит так, только тени становятся гуще, а блики от лампы на стекле — ярче. Становится слышен только шум на лестнице, короткий грюк соседней входной двери. На какое-то время вновь воцаряется тишина. А потом Бэкхён слышит это. Высокий и протяжный женский стон в блядской соседней квартире. В квартире блядского Пак Чанёля. Твою мать. По голове ебашит внезапным вакуумом. Бэкхёну кажется, что всё это не с ним, что он просто зритель. Это у кого-то другого останавливается сердце. У кого-то другого сжимает грудину вокруг — ни вдохнуть, ни закричать. У кого-то другого, не у него, картинка плывёт перед глазами. Реальность смазывается, пульсируя неровным сердечным ритмом. Дрожа всем телом он кое-как встаёт с дивана и еле переставляя ноги идёт в коридор. Там, на тумбочке, лежит пачка дешёвых сигарет и работающая через раз зажигалка. Он не может даже открыть пачку с первого раза, потому что руки трусит так, будто они по локоть в крови. Он не может даже нормально закурить, обгрызая фильтр и то и дело оступаясь от этой жуткой ледяной дрожи. Его натурально колотит. С каждым пошлым стоном этой девки — всё сильнее. Просто подкидывает на месте, вымораживая глотку. Дым отказывается проходить в лёгкие, Бэкхён не может нормально затянуться, морщится, кашляет, сипит и плюётся неприятным вкусом фильтра. Господи, пожалуйста. Пожалуйста, сука ты такая, сделай что-нибудь с этим. Не дай сдохнуть. Бэкхён не помнит, как он снова оказался в кухне, как нервозно стряхивал пепел в аллюминиевую раковину для посуды, дёргая всей рукой до локтя. Как шмыгал носом и пытался что-то говорить сквозь зубы, всё равно срываясь на хрип и снова давясь дымом и кашляя. Девка что-то ещё орёт после того как стонет, и Бэкхён обмирает. Это она. Рыжая, низкая, с французским маникюром. Та самая девушка, с которой он целовался на остановке. Которая послала Чанёля, сказав, что он мерзкий. Это она. Стонет сейчас под ним. Ёжится, извивается. Бэкхён глотает комок, резко закрывая глаза в надежде спастись от навязчивых образов, встающих перед ними. Безуспешно, если честно. Он мотает головой, внутренне орёт: приди в себя! Но всё без толку. Вся эта каша сбивается в нём в тугой комок и давит. И давит, и болит, и колет. И Бэкхён не успевает ничего сделать до того, как эти двое, судя по звукам, синхронно, блядь, кончают, а его с ужасным звуком выташнивает прямо в раковину, возле которой он стоит. Его рвёт, не прекращая несколько раз подряд до того момента, пока он не начинает просто хрипеть в слив, всё ещё содрогаясь в позывах. Докуренная сигарета подрагивает в руке, а дыхание сбивает кровь к лицу. Бэкхён чувствует этот жар на щеках, солёную плёнку, об которую ударяет лютый холод квартиры. По крайней мере для лица этот воздух очень холодный. Он ещё пару раз пытается выблевать воздух, но только сжимается и горбится над раковиной. Сигарета тухнет, ссыпаясь последним пеплом. *** Самое страшное — ты не можешь это контролировать. Твой желудок сам решает, усваивать ему еду или нет, и ты об этом знаешь. Ты пытаешься что-то сделать: сменить диету, устроить читтинг, выпить таблетку, на худой конец. Но ты не можешь понять, что эта страшная машина уже запустилась в твоём организме. Она уже работает и набирает обороты. Чем дольше ты тянешь, отговариваясь тем, что всё нормально, у меня ничего не болит, я здоров, тем быстрее она молотит. Тем хуже это для тебя. Бэкхён не думает, что он болен. Бэкхён не думает, что конкретно с этим делать. Это просто пугает и от этого просто хочется избавиться. Внутри него болит всё. Всё, что может болеть, и всё, что не может. Ему кажется, что даже текущая кровь доставляет дискомфорт, жжётся внутри вен. Он садится на мягкий табурет, на тот, на котором сидел Чанёль. Садится и смотрит в окно. За окном ночь, не мешало бы полить цветок, про который он благополучно забыл. Не мешало бы вспомнить, что уже понедельник. Что утром нужно вставать и идти на пары. Напомнить себе, что утром вообще нужно просыпаться. Отдирать себя от постели. И с чувством загноения где-то за ушами пиздовать учиться. Это важно. Мама будет звонить. Мама будет спрашивать, как ты учишься. Маме всегда труднее всего врать. Бэкхёну, конечно, и без этого приходится достаточно: да, я пообедал, заказал себе пиццу; да, я общаюсь со своими одногруппниками, что за вопрос; да, я убирался в квартире вчера, нет, я не сплю в берлоге из одежды. Но... Бэкхён устал. Смертельно устал. Он надеется, что это когда-нибудь закончится. Всё будет окончено. Не будет в его жизни непрекращающейся рвоты, не будет слабости, не будет Пак Чанёля (это едва ли не самое главное). Когда-нибудь перестанет болеть. И ночь будет просто ночью. А не временным отрезком, в котором отчаянно пытаешься не сдохнуть. Бэкхён ставит будильник на семь часов утра. Когда-нибудь. Вряд ли Бэкхён доживёт.