NRX

— Ты меня слушаешь? — доносится горьковато-приторный девичий голос Чанёлю прямо в ухо, девушка продолжает: — ...поэтому лучше использовать экологически чистые вещи в быту, ну, знаешь, сумки, кружки... Нет, он её не слушает. Он не слушает её слова, он не смотрит в её вырез снова розовой кофты. У этой девушки слишком навязчивые духи, слишком нежная кожа рук и слишком большие глаза. Светлые, водяные, наивные, как у лани. Она говорит что-то; кажется, она не азитка. Её губы накрашены матовой помадой. Красной. Тёмно-красной, почти бордовой. Аккуратно и чётко. До самых уголков. И даже чуть за ними. Чанёль её не слушает. Он медленно моргает, перебирая пальцами, сложенными замком между расставленных коленей, он сидит на подоконнике главного корпуса университета. Сейчас должна вот-вот начаться третья пара. Он не смотрит на девушку. У него перед глазами дешёвый блеск с других губ, у него в ушах чужие высокие стоны, чужие маленькие ладони с длинными ногтями (спина до сих пор саднит и ноет, соприкасаясь с жесткой тканью водолазки). Он вспоминает рыжие волосы метлой на своей груди и животе. Он вспоминает горячий рот везде, где только можно. Он вспоминает свои судорожные вдохи и выдохи. Свою головную боль и дикую, разъедающую злость. Ту, что заставляла хватать рыжую за её патлы, впиваясь ногтями в кожу головы; зажмуривать веки до зелёных и сиреневых кругов под ними; трахать её из раза в раз, злясь ещё больше из-за того, что разрядка не разгружает голову даже после оргазма. Даже после трёх. Всё равно что-то давит внутри. Ботинком на грудную клетку. Чанёлю кажется, что если бы он присмотрелся, то увидел бы дальше худые ноги, острый подбородок, стеклянный взгляд. И то самое — жажду. Его ли, его смерти — не важно. Стекло — это самый бездушный и неживой материал. Но то, что за ним, вводило ступор внутривенно. Это убивало изнутри. Эта с накрашенными губами продолжает что-то говорить, когда Чанёль резко поднимается с подоконника. Потом она замолкает, округлив красивый рот — это отвлекает на долю секунды — в непонимании. — Расскажешь потом, — бросает ей Чанёль уже на ходу. Лекция длится почти два часа, и за эти почти два часа он успевает облизать все свои мысли по пять раз, обсосать с каждой стороны. Вспомнить каждую деталь, каждую родинку у рыжей: на ключице, под кромкой челюсти, на внутренней стороне колена. Он вспоминает холодный ветер через балконную дверь, играющий мурашками на голой спине. Поглощающую тишину ночи. Тихое небо. Молчаливые звёзды, которых почти не видно из-за низких туч. Немую убывающую луну. И так хочется забыться. Так хочется забыть. Сумасшедший день. Всё мешается круговоротом, метелью, ураганом. Скомканный завтрак. Мокрые волосы Бэкхёна. Мокрая ванная, насквозь пропитанная страхом. Мокрые щёки и дико колотящееся сердце, практически отказывающий клапан. Липкий сон, прилипающий к кончикам пальцев и сухим губам. Синева вечера. И что-то значащие фразы, и темнота комнаты. И поцелуи, от которых крышу рвёт (как никогда раньше). И то, что он оказался на коленях. Как никогда прежде. То, как ловко Бэкхён его на них поставил, сам того не подозревая. Свой затравленный взгляд снизу вверх. Чужие влажные ладони в своих. И опять его "не хочу". Не хочу, не буду. Нет, нет, нет. И злость. Ярость. Агрессия, пробивающая титановую броню. Потому что уже невозможно терпеть это всё. Эту всю неправильную и выматывающую еботень. А потом пустота, пустота, пустота. И он втрахивает рыжую в кровать, сам не знает, почему позвонил именно ей. Нихрена не знает. Почему не мог уснуть до самого утра, возвращаясь к одному единственному имени, засевшему в черепной коробке. Шесть букв. Бэкхён. Бэкхён, Бэкхён, Бэкхён. Ни вытравить, ни выблевать, ни выжечь. Ты меня любишь, — как долбаный приговор. Пошёл ты на хуй, Бён Бэкхён. Пошёл ты на хуй со всеми своими... со всем своим собой. Уходи. И не возвращайся. Я тебя не... Я тебя не. Это всё. Пол шуршит под ногами, подошвы утеплённых кроссовок шаркают от лени поднимать ноги как надо. Серый фильтрат воздуха, забивается в переносицу и зудит. Чанёль заходит в столовую. И вроде бы — людей полно. Главный корпус. Кофейные аппараты с очередями студентов у стен, отражения тонких вертикальных полос зеркал друг в друге. Разномастные кофты, пайты, причёски, волосы, у какой-то девчонки всё лицо пропирсингованное, вон, двое сосутся чуть ли не на столе. Но взгляд всё равно — против воли, мать его растак — отыскивает то самое. Худые плечи, тонкие линии верха лопаток под тонкой тканью рубашки, посечённые концы русых волос на открытой шее, как узор из рун, руки, скручивающиеся в узлы, белоснежные настолько, что сеть просвечивающих бурых капилляров грязнит фон. В глотке начинает драть. Острые когти по слизистой трахеи. По гладкой костной ткани. Наживую. Раздирая. Только подвиснув на секунду, Чанёль замечает возле Бэкхёна высокую фигуру. Ким Чонин стоит, раззявив свой неприличный рот, и что-то вещает. Чанёль хмурит брови. Что-то он раньше не замечал интереса того, кто сам провозгласил себя самым гетеросексуальным и соблазнительным парнем этого города, к Бэкхёну. Да и с чего бы? Они даже рядом не стояли. Чонин чему-то там усмехается, убирая со лба седую чёлку. Ему, чёрт его дери, идёт его блядская улыбка, и его эти губы. Мягкие, гладкие, идеальной формы, как у порнозвезды. Челюсти сжимаются непроизвольно вместе с кулаками. Воздух, пропитанный запахами чужого парфюма, еды и кофе, холодит шею и сходит колючей неприязнью по спине вниз. Перебирается на ноги. Чанёль переносит вес с одной ступни на другую. Между ними около трёх метров. Между Чонином и Бэкхёном — не больше двадцати сантиметров. Не смотри в их сторону. Не смотри. Чанёль уверяет себя в том, что нет ничего, что могло бы привлечь его внимания. Просто два его одногруппника разговаривают. Просто они стоят слишком близко. Просто Чонин слишком ослепительно лыбится. Да какого хрена у них там происходит?! В горле горячо, и злость, уже готовая вспениться, булькает внутри. Шаги. Раз, два, три, четыре, пять. И: — О, Чанёль, — смуглая кожа Чонина в сумраке серого дня кажется грязноватой и будто неаккуратно счёсанной. Чанёль щурит глаза и пытается дышать глубже, не разорвав лёгкие к чёртовой матери, — ты-то нам и нужен. Что? Мимолётный взгляд останавливается на распахнувшем глаза Бэкхёне, и в нём читается немой вопрос. Неужели Бэкхён мог... Но тот замер, даже не дыша, в своей плотной клетчатой рубашке, со своей сумкой, со своим узким перепуганным лицом. Чонин говорит: — У нас через две недели межуниверситетский футбольный матч, — ловит напряжённое молчание Чанёля и Бэкхёна, интерпретируя по-своему, — да, знаю, херня та ещё, но мы не можем отказаться. Там играют эти ёбаные медики, — он смотрит на Чанёля в надежде, что хотя бы данный факт его растормошит. — Мы играем с мед академией? — Ну да. — А он здесь причём? — небрежный кивок в сторону Бэкхёна. И старается даже не скосить взгляд. Даже не дрогнуть голосом. Не задержать воздух в носу дольше положенного, потому что Бэкхён его ниже, и его волосы снова пахнут так знакомо, что хочется вскрыться с этой сладкой отдушкой на языке. Боковое зрение выцепляет побелевшие костяшки пальцев, сжавшихся на лямке. Злишься? Я. Тебя. Не л... Да блядь. — Нам нужен вратарь, — Чонин вообще, кажется не замечает, что здесь что-то происходит. Что температура упала на сотню градусов за раз. Что дышать стало тяжелее. Что гнёт гравитации внезапно усилился. У Чонина свой мир, в котором нет места всепоглощающей тяге, сжирающей до мозга костей. — А Тао? — Тао заболел. — Опять? — Чанёль уже даже не удивляется. Всем мировым и политическим неудачам можно было бы дать объяснение, если бы к ним был причастен Хуан Цзытао. Просто выражение "это же Тао" объясняет всё самое необъяснимое: как можно выйти в магазин за хлебом и оказаться в пригородном посёлке без денег и телефона, как уехать в другой корпус на пары, когда тебе чётко сказали, где они будут проходить, как споткнуться на ровном месте и разбить себе нос о собственное колено. Даже если бы его украли инопланетяне, никого бы это не удивило. Разве что Ифаня. Чонин разводит руками, мол, сам всё понимаешь. И Чанёль всё понимает. Действительно всё. Кроме того, какого же хера вратарём должен быть именно криворукий и кривоногий Бэкхён, который, чтобы не играть, постоянно убегает на скамейку запасных и в медпункт. У которого стеклянные не только жгучие глаза, но и все конечности. Его разве что ветром не сносит. Чанёль усмехается своей уверенной спокойности. Всё в порядке. Он контролирует ситуацию. Его дыхание ровное, и грудь не вздымается от тяжелых вдохов. Он всё контролирует. Всё. Кроме Бэкхёна. — Я прекрасно справлюсь, — говорит Бэкхён, впервые за эти минуты осмеливаясь поднять глаза на Чанёля. Чанёлю не нравится то, что он видит: красные белки глаз, тёмные верхние веки, грязно-розоватые, больные. Сухие губы с алыми, как всегда, подсохшими трещинами. Он чувствует, как неумолимо уходит пол из-под ног. Он больше не контролирует ни ситуацию, ни себя. Неотвратимое действие Бён Бэкхёна. Он как аллерген или что-то вроде того. Такая же ёбаная хуйня, которую нужно избегать всеми силами. Иначе что-то произойдёт. — Ты прекрасно справишься, если заткнёшься и дашь мне найти нормального вратаря, — цедит Чанёль. Раз. И что-то щёлкает. Он видит это. Как играют желваки под тонкой кожей бэкхёнового лица, как загораются глаза, как буквально начинает разогреваться его мозг. — Не затыкай мне рот. Гудящая злость, задвигающая глубокие бездны затаённого страха в его зрачках на самое дно. Чонин приходит на помощь очень вовремя. Практически вклинивается между ними двумя, неловко улыбаясь и проклиная себя за неосторожность. Он так же неловко смеётся, и этот смех мнётся тонкой бумагой в сухом воздухе: — Эй, — он легко похлопывает Чанёля по плечу, озираясь на сощуренного Бэкхёна, замершего и готового в любой момент сорваться с места, чтобы задушить Пака или выбить из него всю дурь, — эй, Чанёль, ты, конечно, капитан, тебе решать... Но у нас нет выбора. Тебе решать. У нас нет выбора. Ким Чонин, тебе не кажется, что что-то в твоих словах не сходится?! Ким Чонину так не кажется. Он ещё раз кивает то ли Бэкхёну, то ли каким-то своим мыслям и уходит, поправляя нижнюю резинку свитшота, а потом жесткие волосы, которые разве что не трещат у него между пальцами. Бэкхён тихо смотрит ему вслед, ощущая покалывание в ладонях. Он представляет, какие волосы Чонина на ощупь. Наверное, безжизненные и холодные. Палёные. Сухие. Каково это — пропускать их сквозь пальцы. Наверное, корёжит. Будто затеревшимся мелом по доске или когтем по стеклу. Руки вздрагивают, вспоминая другие пряди. Выбивающая боль в виски. Серые волосы, чёрные корни, не больше пары миллиметров. Тусклые блики в лунном свете. Серебристые. Бэкхёна вышвыривает в реальность затянувшейся на шее петлёй. Он перестаёт дышать. Чанёль хватает Бэкхёна за шиворот. Ткань рубашки покалывает в напряженной ладони. Кажется, даже воздух немного коротит от этого. Елозит по открытой коже, раздражая её. — Какой, нахуй, футбол, — утробно рычит он в незащищенное место на шее — тонкая кожа, бьющаяся в бешеных конвульсиях вена — сильная рука сжимается крепче, синхронно с тем, как Бэкхён давится воздухом. — Пус... — голос хрипит, Бэкхён брыкается и дёргается, — пусти, ты, ебанутый! Чанёль чувствует, ещё немного, и его начнёт тикать. Сухая першащая слюна на корне языка переплавляется в чистую неразбавленную кислоту. Плавящая ненависть. Такая знакомая. Как запах шампуня Бэкхёна. В которые хочется ткнуться носом, как пёс. Всё ещё хочется попробовать их на вкус. Они будут горчить от слёз? Ты плакал, Бэкхён. Ты можешь это отрицать, но твои глаза соврать не смогут. Только не Чанёлю. — Я уже сказал, что буду на игре, буду играть, и мне поху... — Ты можешь калечиться в футбол, ты можешь убиться в футбол, — бесцеремонно перебивает Чанёль, напрягая челюсть, чтобы со всей силы не впиться зубами в белоснежное полотно бэкхёновой шеи. Чтобы не разодрать насмерть, — но никак не играть. Бэкхён идёт маревом едва ощутимой дрожи. Передёргивает острыми плечами от терпкого выдоха за своим ухом. На секунду роняет ослабшие веки на закатившиеся глаза. Господи. Иже еси ты... избавь от этого клубка из жуткой металлической нити прямо в кишках. Ты мудак, отче. Влажные руки хватаются за край рубашки и за ремень сумки. Это хорошо. Это успокаивает. Насколько это возможно. И на секунду кажется, что даже сил прибавляется. — Какое тебе, нафиг, дело, Пак? — цедит сквозь зубы. Не только Чанёлю можно. Цедит, чтобы не захрипеть. — Кое-кто, кажется, так на минуточку, — слова вываливаются изо рта слизью. Толчками, — ушёл вчера. Вот и пиздуй. Бэкхён прекрасно ощущает, даже слишком сильно, как Чанёль буквально гудит от сдерживаемой ярости. Как подрагивают его пальцы, в любой момент готовые нажать сильнее и въебать Бэкхёна лицом в стену. Он мог бы. Наверняка бы мог. — Кажется, кое-кто меня вчера послал. Эта интонация. Одна неверная нота. Один поворот не туда. И Бэкхён замирает, разжимая ладони. Бэкхён замирает, не чувствуя, как рот разъедает безумной улыбкой: мерзкой, тонкой, слизкой, как червяк. Не чувствуя, как сердце отбивает марш по рёбрам. Он сглатывает на фоне абсолютной нечувствительности и в-голове-пустоты, чтобы тихо сказать: — Так ты... — рвано усмехается, пальцы нервно поджимаются, — обиделся? Догадка дурацкая, прилипает к кончику языка, чтобы жечь и колоть. Чанёль на секунду проёбывается с сердечным ритмом, забывает выдохнуть и давится подступающим к горлу комом. Он... обиделся? Слово-то какое подобрал. Влажная рука ещё крепче сжимает клетчатый воротник, потянув на себя. Слух приятно разрезает сдавленный стон. Откликается где-то в кишечнике судорожным спазмом и идёт электрической волной к нервным окончаниям. Бэкхён врезается затылком Чанёлю в плечо. И это... добивает. Окончательно. Бесповоротно. Его волосы. Опять они: слегка завитые на концах, русые, так близко, так близко к губам, что... Чанёль останавливается на полувдохе. Всё, что сейчас перед ним, это тонкая ушная раковина, выступ челюсти, сползающая от кромки волос к тёмному воротнику белая кожа. Тепло чужого тела. Сокращение лёгких под мышцами спины и скобами рёбер рядом со своей грудью. Чанёль ощущает, как каждый раз, когда Бэкхён выдыхает, твёрдые позвонки впиваются ему в брюшину. И вибрацию от сипа в горле на каждом вдохе. И кажется, что пол на мгновение снова шатается под устойчивой и даже не скользящей подошве. А базальтовое небо за широкими окнами становится ещё ниже. Делая тень ещё темнее. Чанёль останавливается. Останавливается, так и не вдохнув до конца. — Я заткну тебе рот таким способом, от которого тебя кошмары всю жизнь будут мучить, если ты ещё раз спизданёшь таку... — А что, я не прав? Его улыбка режет. Режет по живому, рассекает кожу, вспарывает тугие мышцы. Его дыхание грудное, придушенное. Он, Бэкхён, сжёвывает нейроны мозга как за нехуй. Не давится. Они постоянно перебивают друг друга. Они не дают друг другу говорить. Я тебя не лю... И стеноз сжимает виски. Чанёль морщится. Его терпение пульсирует кровавым сгустком агонии между лёгкими и гландами. И он больше не может это терпеть. Он вспоминает разгоряченное тело рыжей девчонки и соблазнительно-красные губы светлоглазой... как её там... Джена? Джейн? Он вспоминает, как слюнявый язык очерчивает его кадык, и как использованный презерватив раздражает член. Он не знает на кой хер сейчас это вспоминает, если честно, но контроль теряется где-то между "пошли, блядь" и "давай, вперёд", сказанные Бэкхёну в ухо. Точнее, он рычит ему в ухо. Он рычит ему в ухо, как зверь, пытаясь не задохнуться, не захлебнуться сгущающейся темнотой перед глазами и скачущим в висках давлением. — Иди, я сказал, — сильный тычок запястьем в позвонок, потому что кулак всё ещё сжимается на рубашке и не отпускает. А невозможно отпустить. И Бэкхён снова скулит, спотыкаясь через шаг, заплетаясь о собственные ноги. Но идёт. Они вываливаются из шумной столовой в безлюдный коридор. Вертикальные полосы зеркал на стенах отражают сосредоточенное лицо Чанёля, его напряженную позу, готовность в любой момент встряхнуть лёгкое тело перед собой. И Бэкхёна: надломленную линию бровей, сощуренные глаза и то и дело дёргающиеся плечи. Он пытается выдернуться из чужих рук, но только врезается горлом в ткань рубашки и кашляет. Это убивает. Бэкхён влетает щекой в стену за первым же поворотом. Даже не морщится. Только злость, нарастающая и пьяная, начинает клокотать под языком. — Какого... Это убивает изнутри. — Заткнись. И слушай сюда, — ноздри Чанёля напряжены, как и каждая мышца бледнеющего лица. Бэкхён видит, обтираясь плечом о стену и сползая ниже, его вздымающуюся грудную клетку и сжатый кулак, впечатавшийся рядом с его бедром, — ты не будешь играть, не будешь вратарём, ты, — он на секунду замирает, чтобы дёрнуть губой и перевести заполошное дыхание, рвущее на части, — не будешь говорить всякую херню... Он ловит влажный взгляд снизу вверх. На мгновение задыхается и кубарем скатывается из ярости в то, о чём ему говорил Ифань. То самое. Гнетущий страх. Страх подпустить Бэкхёна к себе ближе. Ты просто боишься. Ты — проиграл. Чанёль, затаив дыхание, шёпотом, еле шевеля губами, говорит: — И смотреть на меня вот так тоже не будешь... Блики в зрачках Бэкхёна идут дрожью. — А тебя это смущает, капитан? — голос неестественный, словно простуженный, слабый. Бэкхён вжимается в стену практически под ним, под Чанёлем. И от этого, от осознания чужой груди под своей, дыхания в шею, от этих воспалённых глаз... Бэкхён такой мелкий, низкий, хрупкий, тонкий и почти звенящий. Такой красивый. Что на него смотреть больно. Бэкхён ни хрена не понимает в чанёлевских блядоприходах. Ни когда он выцеловывает его до одури, ни когда кормит, аккуратно убирая волосы со лба, ни когда полыхает своей ненавистью, как зажжённая спичка, вбивая его в стены. Он ни-хре-на-не-по-ни-ма-ет. Только смотрит. Снизу вверх. В тень на глазницах от чёлки и сведённых бровей. На приоткрытый рот. На сухие губы, на гладкий подбородок, на тень под нижней челюстью и мочками ушей. — Что с тобой творится? — тихо. На выдохе. Чанёль со всей силы вцепляется рукой в косяк университетской стены. Бэкхён шмыгает носом где-то на периферии выжженного злостью слуха. — Не знаю. Я тебя не... Я тебя не л... Я тебя не лю... Я... Я не могу больше, вытащи это из меня. Я не могу больше. Чанёль сухо сглатывает, опуская голову. Лбом в лоб. Закрывает глаза. Молчит. Они снова молчат. Они или говорят наперебой, или молчат. Замкнутый круг с несуществующим пунктом Б. В котором застряли оба. — Ладно, — наконец сипло выдавливает из себя Чанёль, — играй. Но если ты начнёшь лажать, я выдеру тебе гортань, — голос приходит в норму. Снова тихий и грубый. Абсолютно спокойный, — вратарь хуев. Бэкхён беззвучно сглатывает. Он не то чтобы боится, но аномальное желание опять что-нибудь спиздануть берёт верх, и губы сами, против воли складываются в: — Зубами? И мозг отключается. Он всегда отключается рядом с Паком. Горячий выдох щекочет шею, пробирая до самого позвоночника, переходя дрожью до поясницы. Реакция по умолчанию — дикая. — Да. Зубами. Чанёль упирается ладонями в стену по обе стороны от Бэкхёна. Это невозможно. Это страшно. Ты боишься его, Пак Чанёль. Ты проиграл.