NRX

Вдох-выдох. Бэкхён натягивает плотную серую байку на своё озябшее тело, прошибаемое холодным потом. Он дышит ртом, захлёбываясь спёртым воздухом тёмной раздевалки. Он не чувствует своих конечностей. Он готов вырвать себе язык. Вернуться в тот момент, когда сказал, что справится с ролью вратаря, и вырвать к чёртовой матери. Выдрать по самый корень. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Трясущиеся руки отчаянно путаются в рукавах. Бэкхён тихо психует, задыхается беззвучными всхлипами. Сухо шмыгает носом и трясёт головой, зажмуривая глаза до снова зелёных пятен перед ними. Даже не сразу услышав звонок телефона. — Алло, — хрипит он в трубку, раздражённо вытирая веки пальцами. Он буквально готов выронить её из руки, когда слышит из динамика голос Тао. Во рту пересыхает, когда он вспоминает его виноватое лицо, грустные кошачьи глаза и ладошки, нервно теребящие поворозки на кофтах. Тао воет ему в трубку: — Бэкхё-ё-ён, — и на фоне слышатся звуки музыки. Брови хмурятся сами собой. Бэкхён не замечает, как снова начинает грызть губы. Тао приглашает его в бар. И Бэкхёна даже не смущает то, что больной Тао разгуливает по барам. И даже его поддатый нежный голос. И даже то, что их общение сошло на нет стараниями самого Бэкхёна. Он думает около минуты, неосознанно начиная постукивать ступнёй в такт слышащейся из телефона музыки. Это так глупо. Тао ему нравится. Так, по-доброму, честно нравится, что обижаться на его дурость из своей мудачьей упёртости просто... глупо. И ещё много раз глупо. Бэкхён дурак. Упёртый дурак. Но с Тао помириться хочет. И поэтому соглашается. Ночь стекает чернотой ему в глаза, разбавляется слабым светом оранжевых фонарей. Машины мигают фарами, а одноглазые светофоры — жёлтыми пятнами, предупреждающими об опасности на дороге. Бэкхён наблюдает за тем, как целлофановые пакеты, подгоняемые ветром, шуршат по асфальту. Октябрь холодит кисти рук и кончик носа. Вылизанный дождём тротуар расстилается под подошвами, как распущенная блядь. Бэкхён очень быстро находит названный Тао бар-клуб. Неоновая вывеска кислого оттенка зелёного цвета с малиновыми вставками режет глаз, но Бэкхён мужественно выдыхает, зарываясь рукой в спутанные волосы, и заходит. Метающийся свет прожекторов мается по танцующей толпе на танцполе белыми пятнами, то и дело выцепляя чьё-то лицо или залитые лаком волосы. Биты музыки сотрясают пол, и Бэкхён не может сказать точно, нравится ли ему здесь. Может ли ему вообще хоть где-то понравиться. Хоть где-то, кроме своей кровати с загрубевшей тканью постельного белья и запахом не то кондиционера для белья, не то его рвоты. В баре играет хорошая, атмосферная музыка. Бэкхён хмурится, щуря глаза в попытках найти Тао. Задымленный воздух бара натирает лёгкие изнутри, пальцы сами тянутся к карману с тонкой пачкой сигарет, но Бэкхён останавливает себя. Он судорожно сглатывает нервозный ком в горле, переминается с ноги на ногу. Пока ошарашенно не останавливается взглядом на высокой, склонившейся над барной стойкой фигуре. Чёрная рубашка. Уложенные назад волосы. Язык, пробегающий по тыльной стороне ладони. Это Ифань, сомнений быть не может. Всё внутри Бэкхёна съёживается до размера собственных зрачков и полутьмы, прессующей виски. Он застывает с напряженным позвоночником. Замечает подошедшего к Ифаню Тао. Тао улыбчиво озирается по сторонам, ероша рукой желтоватые вихры на затылке, и что-то говорит. По смуглой коже открытых в майке рук стелется маслянистый свет от подсветки барной стойки. Бэкхён переводит дыхание и бесстрашно шагает вперёд. Ладонь хлопает по стеклу стойки, Бэкхён склоняет голову вбок и пытается примерить на лицо мало-мальски правдоподобную улыбку. Даже моргает чаще в попытках убрать из глаз навязчивый сухой скрежет. Ему кажется, что лицевые мышцы стягивает скотчем или налитым на рожу парафином, потому что всё это фальшивое, блёклое и одеревенелое. Ненастоящее, как мягкое резиновое лицо куклы-барби. Всё, чего ему хочется, это ткнуться лбом в стеклянную столешницу и завыть. Всё равно в гуле музыки никто этого не услышит. Но он, чёрт его дери, не может. Он ни на секунду не может расслабиться. Его коробит, жуёт и крошит внезапное осознание того, что что-то не так. Он лопатками ощущает внеплановый пиздец. В пробегающем холодке, в липкой испарине, в дрожи рук. Апогей наступает, когда Бэкхён здоровается с Тао и вроде как с Ифанем, но не успевает договорить, проглатывает последнюю букву, как за плечом материализуется что-то будоражащее и тёмное. Чёрное пятно чего-то и яркое — ещё чего-то. Зрение смазывается, как это обычно и бывает, а сердце подпрыгивает, выбивая под солнечное сплетение. — Привет, — низкий голос прямо в ухо. Бэкхён фантомно чувствует касание губ на своей шее, скачок давления и нарушение артериального кровоснабжения. Он дико волнуется. Чанёль говорит: — а я думал, ты не ходишь по барам. Бэкхён дохнет от сухости в ротовой полости, еле ворочая языком и шевеля губами. — Не думал, что ты обо мне так много думаешь. Ему даже хватает смелости чуть повернуть лицо вправо, туда, где за ним стоит высокая фигура Чанёля. Боковым зрением Бэкхён улавливает и отмечает, что чёрное пятно это принтованная трендовым бредом кофта Чанёля, а яркое — коктейль в его руке. Нервный смешок дерёт на нёбе. Желание что-то спиздеть уже жжёт язык. И Бэкхён не сдерживается. — Розовый коктейль? — он усмехается, крепче вцепляясь в край стекла: подушечки пальцев колет рассыпанная соль, но куда сильнее колет эта запредельная жажда непонятно чего, — серьёзно? Он ощущает, как эта жажда распускает стигматы по всему телу. Глубокие раны. Невыносимая горечь во рту: не заговоришь — не избавишься. Патология. Безумие. Чанёль. — Ты что, решил склеить самого гейского гея в этом клубе? — губы растягиваются в неприятной для лица улыбке, Бэкхён дёргает малиновую трубочку в стакане напряжённо молчащего Чанёля. Бэкхён прекрасно замечает, как у него дёргается кисть. Бэкхён готов истерически захохотать. Дайте ему водки. Дайте ему напиться и не вспомнить это наутро. Он наклоняется к соломинке, зажатой между большим и указательным пальцем; одной рукой всё ещё держится за стойку, потому что колени подгибает пальбой на поражение — всё тело сплошная мишень. Дайте ему вдохнуть. Просто — вдох-выдох. Нихуя не просто. Чанёль замирает, когда губы Бэкхёна смыкаются на мягкой пластмассе соломинки, а и так впалые щёки втягиваются ещё больше, чтобы попробовать злополучный коктейль. Он заторможенно смотрит, как длинные пальцы вертят соломинку рядом с губами, смотрит, как пряди волос неаккуратно закрывают лоб, смотрит на подрагивающие ресницы сверху вниз. Где-то за фоном музыки смеётся Тао и в один глоток выпивает свою текилу Ифань, пристукивая толстым донышком рюмки о столешницу. На танцполе безумствует молодежь города. Где-то за пределами этих стен снова начинается дождь. Но именно здесь. Именно сейчас. В груди Чанёля. Время останавливается. Остаётся только вакуумная тишина, эти дрожащие ресницы и гулкое сердцебиение за ушами. Бэкхён отрывается от коктейля, кривя лицо и одёргивая руку от блядской соломинки. Он высовывает язык в попытках хотя бы выветрить с него эту ебическую срань мутного розового цвета: то ли приторно-сладкую, то ли просто дерьмовую. Его передёргивает. — Нет, — плюётся он, — этим ты явно никого, кроме своих блядей нарисованных, не склеишь, только отравишь. Чанёль сжимает зубы. И руку на стакане. Было бы стекло потоньше, оно бы уже разлетелось в сильной ладони. Пошло бы трещинами и расхреначило мягкую ладонь в кровь. В густую, ярко-алую, дурно пахнущую кровищу. Тёплую, почти горячую, затмевающую своей температурой боль. Был бы Чанёль ещё менее сдержанным, он бы уже въебал этим самым стаканом Бэкхёну в висок. Распорол его бледную кожу на красивом до одури лице. Он щурится, но всё ещё молчит. Его молчание гудящее и магнетическое. Бэкхён его подкожно ощущает. Так звери чуют опасность, капкан. Он выпрямляется, почти неосознанно поворачиваясь к Чанёлю лицом. Упираясь спиной в край барной стойки. Локти откидываются на стекло. Бэкхён сразу чувствует себя живее. Даже с этой мерзкой плёнкой на языке, которую срочно нужно запить. Даже с этим чёрным огнём в чанёлевых глазищах, бешеных, рушащих весь мир, кажется. Всё, что вокруг них. Всё ссыпается картоном, неустойчивой ирреальностью, матрицей, навью. В их дикой темноте. Бэкхён с леденящим ужасом застывает, понимая, что сам отражается в этой тьме. Не падает, не захлёбывается, не тонет. Рас-тво-ря-ет-ся. Как в горячей ванне, в которой вот-вот перережешь вены до самого локтя. Чувство, бурлящее в глотке. Вспенивающееся, как гулкие морские волны. Чёрная вода под блеском убывающей луны. Солёная горечь. Металлическая. Спасите его. Спасите Бён Бэкхёна, пока ещё не стало слишком поздно, пока это не сожрало его с потрохами. Чанёль медленно наклоняется над ним, нарочито небрежно ставя стакан на столешницу. Кривая нить между его полных губ. Его сосредоточенное лицо, впивающееся кольями в грудную клетку. Его широкие плечи, отделяющие Бэкхёна в слабый свет барной подсветки от стробоскопов, пляшущих на танцполе. Его запах. Это — плохо. Это — слишком поздно. Уже. Слишком. Поздно. Бэкхён пришёл сюда, чтобы помириться с Тао, который, кажется, его уже простил. Просто потому, что Тао не умеет долго обижаться. По своей природе не умеет, как не умеют дети и собаки. Самые преданные существа на этой ёбаной планете. Бэкхён пришёл. И он никак не ожидал окунуться здесь в Пак Чанёля. Сходу. Прыгнуть в тёмный омут, нырнуть с головой. Он его здесь не ожидал. Ифаня — скрепя сердце, но да. Чанёля — упаси Боже. — Бэкхённи, — Тао пьяной лианой вешается ему на плечо, впиваясь тяжёлой рукой в кость на плече, — Бэкхённи, прости меня. Бэкхён морщится. Дважды морщится, потому что извиняться здесь должен он, а коверкание его имени всю жизнь доводило до тика. Чанёль косо ухмыляется, закатывая глаза. По его губам Бэкхён читает это самое, беззвучное "Бэкхённи". И так это неправильно складывается на его лице, его ртом, что становится не по себе. Бэкхён зябко пожимает плечами, неосторожно пихая Тао. На хуй это, блять. Бэкхёну слишком холодно. Бэкхёну слишком хреново. Перманентно. На постоянной основе. Что не напиться — просто грех. Его разворачивает обратно к бару, а Тао, в очередной раз заплетаясь в своих ногах, отползает на высокий стоящий рядом стул. Перед тем, как бухнуть в себя первую рюмку заказанной простой водки, от холода которой запотевает стекло и взмокают кончики пальцев, Бэкхён замечает, что Ифань развязно пошёл в сторону танцпола. Ну и хер с ним. Бэкхён спиной чувствует взгляд Чанёля. Страшный и жестокий. И выпивает ещё одну рюмку сразу же за первой. И ещё одну. Горечь выжигает глотку, выступает слезами на глазах. Бэкхён судорожно дышит ртом, уже ощущая тянущую тяжесть в висках. Приятное покалывание в кончиках пальцев. Чанёль кривит рот. Смотрит прямо в русый затылок. В тонкую линию позвоночника. В голые локти. Чанёль ненавидит алкоголь, ненавидит пьяных баб и Бэкхёна. Его пьяного — больше всего, с водочной отдушиной на мерзких притягивающих патлах. Клиническое комбо из всех раздражающих факторов. Бэкхён напивается до неприличия быстро, плывёт в пространстве и блуждающе улыбается, блестя глазами. У него дрожат руки, и у Чанёля язык чешется сматериться сквозь зубы. Руки зудят схватить его за тёплое живое горло и сдавить, сдавить, сдавить. Со всей дури. Он ловит себя на прокручивающейся мысли: перестань. Перестань опрокидывать в себя одну за одной, перестань щекотать Тао, перестань смеяться, запрокидывая голову, этот смех кашляющий и режущий. Неправдоподобный. Как будто сейчас расплачешься. Когда Бэкхён достаёт из кармана пачку сигарет и, вытаскивая одну из, кидает её на столик, за которым они сидят, Чанёля начинает тикать. В груди заворачивается растущее, шкрябающее когтями лёгкие изнутри, превращающее в месиво чувство злости. Переходящее в тихое чистое безумие. Его дёргает на месте каждый раз, как Бэкхён подносит тонкую сигарету ко рту, как белый фильтр исчезает за сухими губами. Тошнота в его трахее скручивает спазмами каждый раз, как едкий дым комьями выталкивается из-за зубов. Он задыхается. Он бессильно сжимает кулаки. Он терпит. Терпит, чтобы не выхватить блядскую сигарету из его тонких рук и не затушить об тонкую кожу под нижним веком. Рядом со скулой. Или об обтресканную нижнюю губу. Вдавить до шипения. До его болезненного крика. И может быть тогда его немного отпустит. Чанёль даже забывает потягивать своё безалкогольное пиво, оставаясь в одиночестве, когда Тао тащит Бэкхёна танцевать, а Ифань развлекает фигуристую блондинку у бара. Потому что ему на плечо сразу же опускается чужая рука. Чужое тонкое предплечье. Кисть свисает на глубоко вздымающуюся грудь. А в нос ударяет запах табака и крепкого алкоголя, такой ненавидимый, такой знакомый. Чанёль сухо сглатывает. — Ты не танцуешь, потому что не умеешь, или потому, — заплетается в речи Бэкхён, то и дело роняя лицо вниз и тряся волосами, — что ты — унылый мудак? На лице не дрогнул ни один мускул. Чанёль просто изгибает бровь. Это правильно. Это хорошо. И похуй, что под рёбрами ёбаная чечётка, похожая ритмом на похоронный марш. — Охуел что ли, Бэкхённи? — его голосом можно разъедать металл. Он шипит, не поворачивая головы. Он нутром чувствует щеку Бэкхёна рядом со своей. Его нос и его губы. А потом. Ёбаный блядь. Бэкхён усмехается и размашисто затягивается наполовину скуренной сигаретой в свободной руке. Чёртов апокалипсис, чтоб ты сдох. Тонкие губы выдыхают ему в лицо клубы дыма, густого, как кисель. И Чанёль морщится из последних сил. Хотя в голове гул мешается с рваным битом музыкального трека. Складывается в неустойчивое успокойся, успокойся, ус-по-кой-ся. Господи, успокой мою душу. Подари покой. Или катись на хер. — Не рычи, Пак... — Бэкхёна ведёт, и он нагло обтирается скулой о чанёлевскую щёку. Горячий, покрытый испариной, тяжело дышащий. — Ты не пробовал хотя бы закусывать, придурок? Бэкхён мгновенно промаргивается. Будто бы совершенно трезво. Зло смотрит Чанёлю прямо в глаза, на расстоянии пары сантиметров. — Я тебе уже говорил, — чеканит он, и буквы ударяются камнем о внутреннюю сторону губ. Там, где сухая ободранная кожа переходит в мягкую ткань, язык. Горячий и влажный язык, в мерзкопакостном рту Бэкхёна. Так близко. Ебануться можно. — Я уже говорил, отъебись от меня с этим. Чанёль медленно поворачивается, опираясь локтем о спинку низкого диванчика, на котором сидит. Затаив дыхание, чтобы даже случайно не коснуться лица Бэкхёна кончиком своего носа. Смотрит в мутные глаза. В приоткрытый рот. Отвращено ловит каждый его выдох, содрогаясь от новой волны рвотного позыва в кишках от этого алкогольно-табачного запаха. Не дышит, не дышит, не дышит. Пытается. — Ты подохнешь, — говорит он прямо в лицо Бэкхёну. Ровно. Безэмоционально. Как будто ему всё равно, он просто устал, все имеют свойство рано или поздно уставать в конце-то концов. — Я больше не буду тебя спасать. Ты понимаешь это, Бэкхён? Ты понимаешь? У Чанёля саднит в полой грудине. Тебя бы кто спас. От твоих демонов. Тебя бы самого. Бэкхён прищуривается так, что в черноте щелей глаз блестят только влажные блики. Буквально внюхивается в лицо Чанёля. Въедается, просверливает. Проверяет на прочность чёртов безызъянный адамантий, блядово магнитное поле. Бэкхён говорит: — А я и не просил. Меня спасать. И мне не нужна. Твоя помощь. Бэкхён говорит: — Ясно? И ты мне нахуй не нужен, — договаривает он про себя. Стискивает челюсть до боли, пока алкоголь бьёт в голове, с размаху пробивает точно в затылок. И ещё раз, и ещё. В такт сердцу. Жмурится. Жмёт губы. Почти всхлипывает. Ты не нужен мне. Не нужен. Не... Костлявая рука намертво вцепляется в серые волосы. И вот теперь он на самом деле давится своими соплями в глотке, утыкается носом в голую шею Чанёля. И воет, воет. Без звука. Просто шипит ему в горло открытым ртом. Ты не нужен мне. Ни одного дня, ни одной секунды, Пак Чанёль. Оставь меня в покое. Чанёль рассеянно проводит кончиками пальцев от запястья до локтя. Отстань — останься. Отстанься. Только не отпускай меня. Потому что я тебя — не могу. Почему ты, ты, не можешь меня спасти, ты же любишь меня, сука такая. Почему? Почему, твою мать?!. И почему... так плохо... рядом с тобой. Бэкхён ревёт минут пять, содрогаясь в спине так, что, кажется, нахрен лопнут лёгкие. Он сжимает кулак на чужих прядях, словно это последнее, за что он может хвататься, поэтому делает это изо всех сил. Его скручивает от въевшейся боли в животе, в голове и в груди. Там — больнее всего, если что. Чанёль смотрит в никуда. Рассредоточенный взгляд блуждает по тёмным стенам, по привешенным зачем-то там картинам. Подсолнухи под стеклом. В тонких рамках. Репродукции шедевров в занюханных барах. Он вспоминает мать. Зачем-то. Красивую когда-то женщину и то, что потом от неё осталось. Её красивые глаза, чайные. Тонкие руки. Длинные пальцы. Аккуратные губы. И варенье, которое она любила варить. Ладонь нечаянно замирает на бэкхёновом локте. Вот оно. Сердце на мгновение останавливается, чтобы позволить глупому обонянию вновь его обмануть или плюнуть жестокой издёвкой. Чанёль опускает веки. Вот оно. То, чем пахнут волосы Бэкхёна. Ярко-малиновой жвачкой, которую покупала ему мама. И вареньем. Которое она варила. Запах сада весной. Родной. Домашний. Такой далёкий, почти растворившийся в мрачной боли, преследующей по пятам. Раздолбанный бесовщиной в груди. Я так люблю тебя, так люблю тебя. Зачем ты меня оставила? Зачем ты оставила это после себя? Бэкхён шмыгает носом и убирает руку с его головы. Бэкхён. Имя вертится калейдоскопом в мозгу. Бледная кожа, затравленный взгляд, горящий, липкий страх, анестезирующий всё тело. Бэкхён. Тонкие кости, торчащие сквозь одежду. Опущенная голова. Тихий голос. Я так... Но мысль обрывается бэкхёновым: — Вот же блять, — он вертит в слабой руке пустую бутылку с толстым донышком. Даже переворачивает горлышком вниз. Он сам уже покачивается на усталых ногах. Он, правда, совсем нетрезвый. Он бесит Чанёля одним своим присутствием. Потому что хочется то ли обхватить его всего, закрыть ото всех, и долго шептать что-ты-делаешь, зачем-ты-это-делаешь, будь-хорошим. То ли убить нахуй. За его нетвёрдую походку. Нездоровое веселье сразу после слёз. Пьяная истерика. За то, что он не делает того, чего хочет Чанёль. За то, что он не понимает, что сам же себе роет могилу. Он в двадцать лет нестабильная личность, режущая себя, бухающая по ночам, с попыткой суицида за плечами. И это херово. Но херовее то, что Чанёль сам не может въехать, что его больше возмущает: нежелание Бэкхёна жить нормально или то, что он не подчиняется. Он не раздвигающая ноги швабра, томно стонущая его имя в слишком неправдоподобном оргазме. Он не пустая статуэтка с красивым лицом. Он — катализатор подреберной мясорубки. Но только потому, что сам боится сделать что-то, что пошатнёт это незыблемое ненавижу. Они оба боятся. Друг друга и каждый себя. Потому что друг в друге отражаются. — Где мои сигареты? — кисло и сонно спрашивает Бэкхён, хлопая себя по карманам. Не смотрит на Чанёля, словно его нет здесь вовсе. На секунду ловит мазнувшую ладонь Тао, завалившегося на противоположный Чанёлю диванчик. Тао тяжело дышит и лихорадочно улыбается, смотря на Бэкхёна снизу вверх. — Где эти блядские сигареты, ну? Он пьяно хмурит брови. Тао усмехается и берёт со стола пачку: — Твоя игрушка? Бэкхён выхватывает этот кусок картона, как если бы внутри него лежало его замороженное сердце. Он ещё больше хмурится и уходит в сторону коридора. У него адски болит голова. Всё, что он может сейчас, это выйти из душного зала в прохладу пустого коридора и покурить в одиночестве. Он пару раз чиркает зажигалкой, но только обжигает пальцы. Фильтр мнётся на губе. Он совсем не замечает, как дверь открывается ещё раз и за ним выходит Чанёль. Убирает пепельную чёлку со лба. Только когда делает первую затяжку — натыкается взглядом. И нещадно давится дымом. Кашляет. Так непривычно, как будто первый раз сигарету во рту держит, и этот самый дым имеет хоть какой-то вкус. Приносит хоть какое-то наслаждение. И это не простая потребность заполнить пустоту внутри. — Съеби. Чётко и по делу. Он отворачивается к запасному выходу, спиной к тусклой лампе над головой Чанёля. Но тот только подходит ближе. Один шаг. Второй. И уже знакомое чувство бездны накрывает с головой. Бэкхён откидывает затылок Чанёлю на плечо. Так просто. Будто это было уже тысячу раз. И все тысячу раз Чанёль смотрел на него с такой яркой яростью, как сейчас. Чанёль резко выдыхает и отталкивает от себя Бэкхёна прямо в стену. — Ммм... — протягивает Бэкхён, прикрывая веки, — я уже начинаю привыкать к тому, как ты швыряешь меня об стены, мудак. Он обтирается загривком о затёртую исписанную стенку и открывает рот. Байка сбивается на одну сторону, открывая плечо. — Херли ты такой нелогичный? — голос превращается в мурчание. И это бьёт разрядом в два раза сильнее. Вспыхивает красным перед глазами. Чанёль чувствует, что его практически трясёт. Бэкхён ржёт: — Ненавидишь меня? Бешу? Раздражаю? Хочешь выдрать глотку или что ты мне там обещал, а, Пак?.. Пак-мудак, — снова ржёт; сигарета во рту по жизни. Ебучий сарказм — единственная броня. Чанёль не успевает предотвратить тот щелчок в голове, после которого он выдирает зажжённую сигарету из чужого рта, кроша её в руке, обжигаясь. После которого внутри него разливается кислотная чёрная патока, похожая на гниль. А Бэкхён снова ржёт, и он с размаху въёбывает ему по лицу, разбивая губы в кровь. Вдох-выдох. Бах. Грудную клетку разодрало. Вдох-блядь-выдох. Бэкхён сгибается пополам, упираясь ладонью в колено и хрипит что-то. Бах. И Чанёля отпускает. И всё оседает внутри. Гарью, пеплом, жужелицей. Ты ударил его, — стучит в голове. Ты. Его. Ударил. Того, на кого даже мысли не было поднять руку. Того, рядом с чьей головой ты расхреначивал стены. Ты такой мудак. В самом деле. Такой же, как твой отец. Которого ты презираешь. Чанёль ошарашенно замирает, слабо разжимая кулак. Чувствует тёплую кровь на пальцах и тяжесть во рту. Такая сволочь. Невозможность дышать подкашивает. Коленями — в пол. И пустотой в голове добивает. Полная отрешенность. Бэкхён сползает спиной по стене на пол, откидывает голову назад. Смотрит куда-то в потолок своими блестящими глазами, трогает языком внутреннюю сторону разбитой губы. Промаргивается. Чтобы не плакать, наверное. И всё, на что хватает, это подползти к нему, как псина. Зарыться носом в волосы на виске, потому что он не сопротивляется. Только улыбается криво. И молчит, молчит. Молчит. Чанёль содрогается от спазма в горле. Этот запах, мешающийся с запахом крови, совсем не тот, что нужен. Вызывает только тошноту. Но даже так... ...И это стучит в голове. Первый раз так чётко. Так ясно. Будто он знал это всю жизнь. — Я люблю тебя, — безумный шёпот сухими губами, царапающий влажный висок, — ялюблютебя, Бэкхён... — сильные руки, обхватывающие узкое лицо. Как наваждение: его подёрнутые плёнкой зрачки, растрёпанные волосы, заломленная линия бровей, — я тебя... Бэкхён сипит: — А я тебя не... — мутными глазами смотрит на Чанёля. Внезапно — на его грубую ладонь, закрывшую ему рот. Ещё с сухой печатью его впитавшейся в кожу пальцев крови. — Молчи... — шепчет Чанёль. Задыхается каждой буквой, каждым горящим на языке звуком, выжигающим до глотки, — пожалуйста, замолчи. Он лихорадочно втягивает воздух в лёгкие, вдыхает вязкий запах бэкхёновых волос. Такой родной. Такой домашний. Утыкается носом в тёплую тонкую кожу за ухом. Зажмуривает глаза. — Прости... Так много времени. Месяцы. Годы. Он ненавидел эту тяжесть в грудине, этот неуспокаивающийся ураган. Он ненавидел свою неспособность спокойно спать по ночам. Ненавидел свою хроническую злость, вожравшуюся окровавленными клыками в нутро. Ненавидел своих бесов. Он пытался. Пытался избавиться от этого, забыться и заменить чем-то. Но всё не тем и не тем. Как будто потерялся в бесконечном тоннеле из пробегающих кадров серых будней. Чёрно-белые фотокарточки. Смывающееся из глаз изображение. Попытка найти то самое. Цветное. Своё — родное, растрёпанное, худое и пьяное. В этой дурацкой сползшей байке. Со сгрызенными губами. Красивое до боли. Как будто он долго-долго шёл среди сменяющейся толпы. И дошёл. Но оказался не к месту. Я люблю тебя — как долбаный пожизненный приговор без права на обжалование. Я тебя ненавижу — только боль, боль, боль. Боль, которая не перестаёт. И, наверное... уже никогда. Не перестанет.