NRX

Бэкхён отдалённо помнит, как хрипит что-то себе под нос в этом злосчастном коридоре, как встаёт с пола. Помнит взгляд оставшегося на полу Пака, его огромные глазищи, больные. Как он смотрит на него с колен — вверх. Есть в этом что-то запоминающееся, отпечатывающееся на внутренней стороне черепной коробки. Он ещё хуже помнит, как тащится домой, как косые стены домов кидаются на него из-за углов и смазываются в нечёткие пятна, и кажется, ещё немного, тебя вывернет лужей прямо себе под ноги. Он просыпается в ванной, опёршись затылком о стиральную машинку, в расстёгнутой куртке и с приторным привкусом во рту. Бэкхён прокашливается и встаёт. За окошком в противоположной стене виднеется грязно-синее небо, задёрнутое мутными тучами, словно морские волны бушующей пеной. В их городе есть море. Зелёное, мутное, бушующее. Бэкхён отчаянно ёжится, стаскивая с себя вещь — в ванной прохладно и пахнет сладким кокосом — запах его геля для душа. Запах его подушки. Запах его смятой постели. Это противно вибрирует за гландами. Шуршит и шипит. Бэкхён замирает с курткой в руке и с отбивающей головной болью. В их городе. Их город. Почему их? С каких пор этот город ассоциируется с Паком? Каждая узкая улица, каждая ступень на железнодорожном мосту, каждая плитка на перроне. Каждое голое дерево, упёршееся ветками в окна старых пятиэтажек. Каждая аллея и здание. Всё кричит о нём во весь голос. Бэкхён ненавидит этот чёртов городишко, ненавидит до сжимающихся кулаков. Зачем переехал — сам не знает, лишь бы подальше от контролирующей и любящей семьи, лишь бы где-нибудь в одиночестве. Этот город — идеален для одиночества. Бэкхён зло выдыхает сквозь зубы и кидает куртку в стирку. А за ней и байку, затёртую кровью. Он моет руки и умывается. Вода стягивает тёплую кожу лица, печёт на губах. Хочется только выпить что-нибудь вроде пива. Чтобы очнуться от пространственного коматоза, когда не понимаешь, почему веки опускаются и поднимаются так медленно и будто даже скрипуче, почему пальцы перед глазами размываются на кончиках ногтей, почему углы идут мелкой рябью и почему ты, чёрт возьми, ещё жив, блять. За что. Он прерывисто выдыхает, чтобы опереться о бортики раковины. Пристально вглядывается в свои красные белки глаз в отражении заляпанного зеркала. Как и раньше. И опять ничего не меняется. Во впалые щёки, торчащий нос, спутанную чёлку. И снова. Смотрит на дрожащие руки: тонкие, страшно исполосованные тенями от костей. И вдруг. С ужасом осознаёт, что они недостаточно тонкие. Ты всё ещё мерзкий и отвратительный сам для себя, Бён Бэкхён. Слабый мудак с разбитой губой и, наверное, жизнью. Посмотри на себя. Посмотри. На. Себя. Ты жалкий, никчемный кусок дерьма, и даже Пак Чанёль цельнее тебя многократно. Вряд ли есть что-то, что мешает ему спать по ночам, вряд ли что-то жрёт его так же сильно, как тебя, вряд ли он такой же загнанный в бешеную клоаку, в это грёбаное чистилище. Бэкхён хлопает глазами. Пустой желудок загибается воем в животе, но Бэкхён только сухо сглатывает и морщится. Нехуй нахуй. Вот и всё. Ты уродливый, жирный и тупой эгоист. Помни об этом. Бэкхён зло щурится в своё острое резкое отражение. Как будто отсчитывает секунды до файтинга. Вот он, ринг. Это игра. И он снова в игре. Ноги едва ли слушаются, а в горле стягивает, и вниз до самого кишечника. Бэкхён ерошит волосы и надевает домашнюю рубашку, а сверху осеннее пальто. Кожаные вставки на рукавах отсвечиваются луной в тёмной квартире, утыканной окнами. Ему срочно нужно выйти на свежий воздух. Ему срочно нужно дойти до ближайшего магазина, продавец которого его уже в лицо знает. Он покупает две бутылки пива, узнаёт, что сейчас около четырёх утра, и мучимый адской головной болью, что усиливается стоит только напрячь мозг для каких-то мыслей, плетётся обратно. Он кидает опасливый как всегда взгляд на чёрную махину моста. Затёртое железо не отсвечивает, поэтому кажется, что он только поглощает свет. Мурашки на секунду вгрызаются в загривок, но Бэкхён выдыхает и с горем пополам берёт себя в руки. Нельзя настолько сильно бояться высоты, чтобы впадать в кому только при виде высокого места. Нельзя, но Бэкхён прекрасно с этим справляется. Он отдалённо слышит шум волн. Очень тихо. Но даже это всколыхивает что-то в грудине, набитой чувствами без остатка. Что-то задевает. Руки дрожат, когда Бэкхён забегает в затхлый подъезд. И когда, перепрыгивая ступеньки через две или три, захлёбывается своей сухой тошнотой, но поднимается на третий этаж. И особенно, когда замирает над кнопкой звонка в чужую квартиру. Соседнюю. Череп разрывает изнутри слоем вакуума. Если сейчас он что-нибудь не сделает, то кровь польётся из носа не иначе. И его разорвёт на лохмотья у этой чёрной двери. Палец опускается на звонок. И в голове воцаряется тишина. Даже сердце, гонимое страхом и тревогой, опасливо замирает в ожидании. Чанёль открывает дверь спустя минуту. Щурится, прикрывая глаза ладонью от желтоватой лампочки с лестничной площадки. На нём мятая футболка и мягкие штаны. У него растрёпанные светлые волосы и бесконечность непонимания на сонном уставшем лице. Бэкхён давится вздохом. Чанёль молчит. — Отведи меня на море? Слова взрываются в замершем воздухе петардой и бьют Чанёлю под дых. Он опускает руку, соскальзывающую с дверной ручки. Он пялится на Бэкхёна, застывшего перед его порогом, переминающегося с ноги на ногу, жующего свои дурацкие губы. Дурацкие губы, от которых больно сжимается сердце. Он только выдыхает: — Заходи, — и уходит вглубь квартиры. Только на секунду оборачивается вскользь, чтобы увидеть затравленно оглядывающегося Бэкхёна, чей взгляд останавливается на зеркале в прихожей. На наклеенных на нём фотографиях. Вот же блядство. К Чанёлю никто, кроме девушек, не приходил, не было необходимости и желания, а те не особенно вглядывались в детали. Им бы только слюнявый поцелуй до гланд и хороший трах на большой кровати. Им не до высоких чувств, вообще ни до чего. Животная потребность в накрашенных глазах и пошлые облизывания пухлых губ. Лицо складывается в гримасу само собой. От представления лица любой из его девушек ничего в животе не дёргает, руки не немеют, а ноги не сводит. Он их просто больше не хочет. Он вообще больше ничего не хочет. Он очень и очень устал. Он представляет, как Бэкхён постукивает пальцами по зеркальному стеклу, как твёрдые подушечки оставляют незаметные полосы, как наклоняет голову в бок, когда смотрит на себя. Он переодевается и надевает куртку, пока в глотке жжёт, будто он бежал стометровку. Бэкхён в коридоре. И да, он действительно рассматривает себя в зеркале. Ладонь замирает на щеке, когда он слышит шаги Чанёля. Полы его серого пальто бьют по коленям от резкого поворота. Глаза распахиваются перед ним, как бездна, и Чанёль на секунду забывает. Всё забывает. Только выдыхает одним толчком весь воздух, что есть в лёгких. — Это ты?.. С мамой? — Бэкхён проводит пальцем по самому старому фото, снова отворачивая голову так, что видно только острый профиль. Это так странно, думает Чанёль. Он не уверен в том, что это ему не снится. Что Бэкхён ему не снится. Спокойный Бэкхён с грустным взглядом. Это же... нереально? Этого не может происходить сейчас. Чанёль промаргивается. Медленно отвечает: — Да, — и ком встаёт в горле. — Вы не похожи. Они не похожи, мысленно соглашается Чанёль. В груди сворачивается неприятный спазм. Они ни капли не похожи, потому что Чанёль такое же мудло, как отец, и не думать об этом каждую теперь минуту он не может. Он не может понять Бэкхёна, стоящего здесь, в его коридоре. Не шарахающегося от него, как олень от хищника. Бэкхёна с коркой подсохшей сукровицы на губе, с жутким запахом всего, что он пил этой ночью, с его белыми почти прозрачными ладонями и худыми ногами. И он, конечно, понимает, что Бэкхён говорит о внешности. Но от этого не легче. Ни от чего уже, блять, не легче. Ни от чего не может быть легче в принципе, когда твоя любовь похожа на болезнь. А она всегда похожа. Похожа на раковую опухоль на последней стадии. Ты пытаешься её удалить, вырезать, вымакать, вытереть. Но она цепляется за твои органы из последних сил, разрастается метастазами. И однажды утром ты просыпаешься: измождённый, бледный, еле живой. А "люблю" в голове такое правильное и до зубовного скрежета родное. Что ты сдаёшься. Они выходят из квартиры: Бэкхён старается держаться чуть сзади и на расстоянии от Чанёля. Неосознанно. По привычке. Хмурит брови и постоянно, часто-часто моргает. Чанёль то и дело оглядывается на него. Когда они выходят из подъезда, когда проходят мимо гаражей, когда поднимаются на мост. Когда поднимаются на мост, Бэкхён чуть отстаёт, он беспрестанно вертит головой то вправо, то влево, сжимает руки в кулаки и глубоко дышит. Чанёлю кажется, что он сейчас ёбнется в обморок. Такой белый, почти зелёный. — Ты в порядке? — вопрос — хуйня. Естественно ясно, что ни в каком он не порядке. Бэкхён роняет ладонь на перила и еле кивает головой: — В полном. Чанёль хмурит брови. У него болит голова, забитая мыслями до отказа. Мыслями, которые некуда деть. У него болят глаза от того, что он не спал всю эту ночь. И всю ночь до этого. У него жжёт переносицу и стягивает во рту. Но он знает, что Бэкхёну хуже. И он знает, почему Бэкхёну хуже. — Ты вообще ешь? — спрашивает и сам уже знает ответ на свой вопрос. Конечно, нет. Бэкхён зыркает на него из-под чёлки. — Иди на хуй. — Я переживаю? Переживает? Правда что ли? — Ты ебёшь мне мозг. Бэкхён снова не говорит. Его словно тошнит словами. Потому что больше нечем. Они поднимаются на мост. — А ты ни о ком кроме себя не думаешь. Бэкхён больно усмехается. Это уже какой-то паноптикум бреда — Пак Чанёль учит его жизни. Такого ещё не бывало. — Ты как будто думаешь. Это почти незаметно. Но тон голоса повышается. И снова неосознанно. По грёбаной привычке. Половина привычек Бэкхёна связана с Паком, и это херово как ни крути. Он это понимает, а от этого ещё херовее. Чанёль останавливается, оборачиваясь. Он в распахнутой куртке, с поднятыми бровями. Его любимое выражение лица. Он смотрит на Бэкхёна как на пустое место — снова из разряда — уже чанёлевых — привычек. Либо ярость, либо ничего. А другое Бэкхён не запоминает. Пара шагов, и Чанёль уже возле него. Высокий и устрашающий. — То есть я ни о ком не думаю? Воздух вокруг отчаянно вязнет. — Я же... Он осекается, привычным движением ероша серые волосы. Но оба заканчивают предложение в голове: ...тебя люблю. ...меня любишь. Но твоя любовь не делает тебя меньшим мудаком. Ты просто влюблённый мудак, вот и всё. Ничего. Не. Меняется. Никогда. Особенно люди. — А ты не понимаешь, что этого недостаточно?! — Бэкхён всплескивает руками, готовый задохнуться своей злостью на Чанёля, — твоя любовь, — вздыхает, — мне, блять, больно от неё! И так резко смеётся, проводя ладонью по губам, что этот смех застревает стальным звоном в ушах. Чанёль сжимает зубы. И руки. По привычке, блядь, по-при-выч-ке. А Бэкхён замечает. Потому что он всегда в Чанёле всё замечает. Вот же дерьмо. — Ну, давай, — он снова дёргает своими руками, распахивая пальто, — ударь меня. Давай, ну же! Чанёлю кажется, что Бэкхён сейчас либо заорёт ещё сильнее, либо расплачется, потому что его красные щёки и влажные глаза. Они говорят больше, чем он сам. Чанёль морщится от бэкхёнового крика. Он его бесит. Как и его вспыльчивость, граничащая с истерией. — Не буду я тебя бить, идиот. — А чего? — рявкает Бэкхён, — у тебя это отлично получается, — и со всей силы толкает Чанёля в грудь. Так, что тот упирается поясницей в железные перила моста. Огонь в его глазах сжигает всё. Огромное, ненормальное адское пламя в зрачках маленького Бэкхёна. И Чанёля переклинивает. Первое, что он чувствует, это чужую шею в своей широкой ладони и впивающийся в неё позвонок. Второе — вцепившуюся в его куртку руку. И только потом он полностью осознает всё. То, что перегнул Бэкхёна через эти самые перила лицом вниз. Пальцы зарываются в его волосы. Он хрипит что-то в ответ на чанёлевское: — Да как же ты меня бесишь. В глотке пенится громкое горькое чувство секундного удовлетворения. Мгновенно растекается по венам горячей волной, Чанёль чувствует это слишком хорошо. До самых кончиков пальцев. Руки вздрагивают. Бэкхён отчаянно скребёт ногтями по ткани его куртки и скулит от страха. Чанёль ладонью чувствует его загнанное дыхание ртом, ходящие мышцы на шее. Чувствует и резко отпускает его. На секунду маячит призрачное ощущение, что в голове проветрилось. Стало чуть легче. Бэкхён выпрямляется, вдыхая полной грудью. Распахивает рот и закрывает слезящиеся глаза. Только что он буквально видел впивающиеся в глазницы рельсы и шпалы. Так чётко, до последнего камушка между ними. Так страшно, что всё тело свело судорогой. Так страшно, что его трясёт и молотит. — А если бы я упал? — задыхается Бэкхён, но говорит. Говорит вполголоса. Сипит, хватаясь рукой за передавленную шею. Чанёль глубоко вдыхает. Его каменное лицо не выражает ничего, кроме молчаливой раздраженности и скепсиса. — Ты сам-то в это веришь? — Чанёль изгибает бровь. И вдруг — холодно усмехается. И делает это прекрасно, хотя держать такое лицо, смотря на Бэкхёна труднее всего, это почти невозможно, — перелазь. Чанёль кивает на перила. — Что? Что? Что, что, что? Это единственное, что стучит у Бэкхёна в голове. Ты совсем мозгом поехал, мудак? Перелезть через перила? За них? Оказаться лицом к лицу с этим пространством? С этим воздухом. С этой высотой. Один на один. Как с самим собой. Это слишком. Он не замечает, как начинает мотать головой из стороны в сторону. Внутри просто вакуум. Нет ничего. Чанёль делает ещё шаг вперёд, оказываясь от Бэкхёна совсем близко, оцарапывая куртку полами его пальто. Наклоняет голову вниз так, что касается скулой его виска: — Я буду тебя держать, — говорит он шёпотом. Украдкой вдыхает — это входит в привычку — запах его волос. И прикрывает глаза. Бэкхён ёжится от выдоха в ухо. — Я тебе не доверяю. Таким же шёпотом. — У тебя нет выбора. И Бэкхён понимает. У него нет выбора. Это уже замешано в его кровь, это патологическое сумасшествие. Эта дрожь, вырывающая из него жилы рядом с Паком. Он не может сам от этого избавиться. Он не может. Чанёль должен его спасти. Он должен ему помочь. Он обязан. Потому что любит. Когда Бэкхён перекидывает одну ногу через ржавые перила, в груди скручивает. Отнимаются руки. Он слышит свист ветра в ушах, он чувствует, как этот самый ветер обдувает его, расшвыривая расстёгнутое пальто, растрёпывая волосы, заставляя в глазах резать. Его руки трясутся, сжатые на мёртвом железе. Вдохи щекочут нос, так всегда бывает перед тем, как заплакать. И тяжесть в голове только усиливается с каждым сантиметром того, насколько он опускает ногу к парапету. Наконец подошва касается асфальтового покрытия, а дыхание перехватывает. Бэкхён задыхается комом в глотке. Огромным, мохнатым, пропитанным горькой плазмой его идиотского страха. Он морщится до боли в лице, ещё сильнее сжимает потные ладошки на перилах. Он боится поднять взгляд даже на Чанёля, который придерживает его за плечо. Он трясётся, как замёрзшая скотина. Ему так хреново. Обветренные губы каждую секунду беззвучно шепчут то "блядь", то "Пак, твою мать", то "нахуй". Как только он оказывается с другой стороны металлической клетки — по-другому это не назвать как ни пытайся — от Чанёля, он тут же впивается в него глазами. В его спокойное лицо. В ветер в его светлых волосах, слегка сиреневатых от отблесков утреннего неба. Небо такое высокое. Такое далёкое и долгое. Светло-розовое, почти серое. С томно тянущимися бледными облаками, обещающими стать тучами. В груди щемит. Чанёль пристально возвращает Бэкхёну его взгляд. Они смотрят друг другу в глаза. Чанёль гипнотически щурится и медленно накрывает ладони Бэкхёна своими. Бэкхёна дёргает в живот. Тёплые сухие пальцы на его выступающих венах на тыльной стороне ладони. Чанёль берёт его руки в свои. Он всё ещё серьёзен и на чём-то сосредоточен. Бэкхёну страшно. Но ритм сердца предательски выравнивается, оно перестаёт лупить как чокнутое и только тихо трепыхается, будто в этих-тёплых-чужих руках. Он слабо моргает. Чанёль ведёт пальцами одной руки от его пястья до плеча. Через пальто это почти не ощущается, но Бэкхён совершенно готов заплакать от вороха мурашек по самому позвоночнику. Внутри него. Пальцы вскользь касаются открытой шеи, уходя куда-то за ухо. И снова вздёргивает. Снова ледяная крошка топится в венах. Его касания. Это не передать. Это слишком колко и холодно. Слишком живо и электрически. Это слишком. Просто слишком, и Бэкхёну этого достаточно. Достаточно, чтобы каждый раз сдыхать по-новому. Как в коридоре университета, как в раздевалке, как в своей квартире. Чтобы на секунду забыть про пропасть за своей спиной. Чанёль пропускает сквозь пальцы его волосы. Бэкхён больше не может смотреть ему в глаза. Он опускает веки, судорожно давясь вдохом. Потому что Чанёль его целует. Сухой поцелуй сухими губами. Терпкий выдох изо рта в рот. Ничего особенного. Но тебя разрывает. На части. Изнутри. Это длится всего пару секунд. Пока Чанёль не отстраняется. И не толкает Бэкхёна ладонью в плечо. Секунда. Всего одна секунда и одна бездна чернющих сощуренных глаз застыла перед лицом Бэкхёна. Он распахивает рот, когда чувствует под собой чистый воздух и ничего больше. Свободное падение. Блять. Блятьблятьблятьспаситеегопожалуйста. И голосовые связки сводит подступающим из груди криком, он ощущает, как замирает распятое в бесконечности пропасти тело, с раскинутыми руками, но... Один бешеный рывок, и его запястье в крепкой руке Чанёля, и сам он кубарем вытряхивается из падения в объятия. Носом в твёрдую грудь. Он думает, что лёгкие сейчас лопнут и весь он, он сам, просто развалится на куски, когда понимает, что в глазах горячо. И он, блять, ревёт в три ручья, хотя клялся самому себе, божился, что никогда больше этого не допустит. Ревёт от страха и. Наверное, ещё чего-то. — Ненавижу тебя... Какая же ты сука, Пак Чанёль, — захлёбывается слезами и соплями, некрасиво и честно. Он совсем голый перед Чанёлем, со своей боязнью высоты и его самого. Совершенно обнажённый, и ничего не может с этим поделать. Чанёль сжимает худое тело в своих руках. Свободно вдыхает и опускает лицо в бэкхёнову макушку, устало усмехается: — Я же сказал, что буду держать. — Я. Тебе. Не верю. Слёзный, едва различимый сквозь шум ветра, шёпот. Сонный. Больной. — Ты мне доверяешь. Ты мне доверяешь. Внутри Бэкхёна что-то с треском ломается. — Я тебе... доверяю, — говорит и дрожащими руками обнимает Чанёля за спину. Вот так — тепло. Сквозь ком стоящий в ушах Бэкхён прислушивается к шуму моря там, вдалеке, куда они не дошли. И чувствует его в своей груди. Огромное, бездонное, тёмное. Море. Море, море, море. Чанёль похож на море, и Бэкхён тонет. Глотает горькую воду, пытается вынырнуть, но. Но. Ты ведь понимаешь, что это бесполезно? Без его помощи ты не выплывешь. А он не отпустит. Он — держит. Забери меня, море. Я тоже устал. Забери меня. И верни. Верни меня — мне. Ну пожалуйста. Бэкхён сухо всхлипывает в последний раз, обтираясь лбом о ткань кофты Чанёля под расстёгнутой курткой. И говорит: — Есть хочу. Он всё ещё в игре. Это просто пауза. Это... ничего не значит. Чанёль смеётся.