NRX

Я в игре, говорит себе Бэкхён, доказывая, что жив, смазываясь мокрыми сквозь мигом пропотевшую футболку лопатками о кафельную стену, такую же мокрую от сырости. В ванной пахнет порошком, освежителем воздуха и немного рвотой. В Бэкхёне — мир выворачивается наизнанку. Он говорит: я всё ещё, но потом срывается в спазматический и скручивающий позыв выблевать язык и часть кишечника. Лоб в каплях ледяного пота, и руки — словно из-под крана вынутые. Холодные мурашки по спине. Не сдавайся. Никогда не сдавайся. Даже самому себе. Даже если очень хочется. Бэкхёну, может быть, и хочется, но он — не может. Он, если честно, уже ничего не может. И даже говоря себе, что в игре, он скорее издевается, из последних сил тянется к чему-то, нежели правда считает себя непобедимым. Или считает себя... воином. Никогда не сдавайся. Ни в чём не иди на попятную. Не иди на уступки. Ни шагу назад. А потом вспоминает: ты уже. Ты уже сдался. Вспоминает грубую ткань куртки под вымерзшими пальцами и это выедающее ятебедоверяю. Я тебе так доверяю, что даже скинь ты меня с этого злосчастного моста, я бы думал, что это самая правильная вещь в этой самой неправильной вселенной. Но ты не скинул. Удержал. Бэкхён, что это тебе говорит о Пак Чанёле? Бэкхён сползает вниз, считая позвонками каждый стык между голубыми плитками. Каждую впитавшуюся каплю сырой плёнки. Пак Чанёль. Пак Чанёль, который достаёт из пропасти, в которую благополучно перед этим и швыряет. То ли он патологически-хуёвый стратег, то ли Бэкхён уже просто не знает. Просто... не знает. Он доверяет ему больше, чем кому-либо. Его тянет к нему сильнее, чем к кому-либо. Но он никого не боится сильнее. И это бьёт так же сильно. Так же наотмашь. Каждый день, в котором Бэкхён учится смотреть на него прямо, не сжиматься каждым нервом при виде него, не дрожать слабым голосом, не вспыхивать раздражением после каждого его слова. Бэкхён закрывает глаза. Он доверяет Чанёлю, потому что тот спас его, наверное. Он его боится, потому что у него достаточно причин. Он врёт ему, безбожно врёт, и только для этого — нет оправданий. — Я ел, Пак. — Я должен видеть. И на этом встаёт ком в глотке. И Бэкхён мокро моргает. Он замирает весь, за исключением тихого сердца, которое почему-то больше не несётся неизвестно куда из груди вон, а молчит. Всё время молчит, как будто хочет Бэкхёну что-то этим сказать, но Бэкхён только хмурится, всё пытаясь прислушаться. Прислушивается. Но не слышит. И он послушно жуёт всученную ему еду, а потом сдыхает над толчком во вдвойне мучительных оргиях его внутренних органов, цепляясь заблёванными пальцами за пластик, скребя ногтями и рыдая. Потому что. И только тогда он — не слышит, но — ощущает свою сердечную мышцу где-то в горле, где ей вообще-то не место. Только тогда — он чувствует, что всё ещё живёт. Всё ещё... Головная боль разъедает череп изнутри. Я в игре, говорит себе Бэкхён, ловя очередной мяч, стоя на воротах. Задыхается от сбитых вдохов и выдохов, азарта, равно смешанного с желанием не сдохнуть прямо здесь и сейчас, когда он прямо-таки чувствует это леденящее кровь, смертельное дыхание в загривок. Я в игре, упрямо говорит Бэкхён, пристально смотря сквозь идущие маревом зелёные пятна перед глазами на Чанёля, который на него тоже. Чанёль каждую секунду тренировки жалеет о том, что разрешил Бэкхёну играть. Чанёль надсадно дышит от сдерживаемого ора прямо в бледное зашуганное лицо. Чанёль готов сойти с ума от тишины в груди каждый раз, как кто-то пинает мяч со всей дури в ворота. Сердце останавливается, бьёт только в голове. И всё внутри изворачивается ужом. Вечер. Пятая тренировка. — Ты видишь мяч или нет?! — Чанёль выходит из себя. Растрёпанные светлые волосы, влажные в пробегающей по ним ладони, падают обратно на вспотевший лоб. Его щёки горят праведным негодованием и мерзким желанием доебаться до Бэкхёна, как угодно, по любому поводу, только бы, — конечно, видишь, ты же, блядь, шарахаешься от него! Крепкий кулак сжимается на штанге ворот. Бэкхён жмёт губы перед ним, скашиваясь взглядом влево, как раз туда, где побелевшие от напряжения пальцы Чанёля переходят в пястье и запястье. Он заторможено смотрит на тёмные вены, на сгиб локтя, на кромку рукава чёрной футболки и на его плечевой шов. Чанёль замечает это и ударяет ладонью по холодному металлу. Бэкхён сразу же вскидывает голову, ошарашенно пялясь ему в лицо. Не забывайся. Даже когда тебя потрошит изнутри, даже когда ты не уверен, что не потеряешь сознание здесь и сейчас, что от давления в твоей голове и вскипающем мозгу, у тебя не хлынет кровь из носа и ушей. Не забывайся, Бэкхён. Выпутайся из этой липкой вязкой паутины самого себя. Вся команда застывшими восковыми фигурами наблюдает за этим действом. Каждый день одно и то же. И, в принципе, все знают, что Чанёль не самый контролирующий себя человек, а уж Бён Бэкхён в его глазах и вовсе какая-то злополучная красная тряпка — они не знают многого, они вообще ничего не знают — так что, стоило ему не поймать мяч, а с судорожным вдохом отпрыгнуть в другую сторону, Чанёль уже привычно рукой остановил тренировку и размашистыми шагами пошёл к воротам. — Может, тебе голову об это разбить? — шипит Чанёль, кивая на всё ту же штангу: — ты с дыркой в башке будешь играть так же хуёво, как и без неё. Бэкхён давится злым и першащим в горле. Нужна всего секунда, чтобы эмоции обернулись абсолютно полярными, но такими же сильными. Помнишь, что себе обещал? О чём себя уговаривал? Забудь. Бэкхён каждый день учится привыкать к Чанёлю, сам не знает зачем. Но у него совсем ничего не получается. Он совершенно не справляется с этим всем внутренним и жгущим. И он понимает, что в этой, конкретно в этой, ситуации — сам не прав. Но признать это перед Паком? Нет уж, спасибо. Ему и без этого хватает перед ним проёбов. — Ты только мои ошибки замечаешь почему-то! — звонкий голос ударяется тараном о барабанные перепонки, и Чанёль морщится, инстинктивно отодвигаясь от него. Но руку не убирает. Только сильнее сжимает пальцы, чтобы не было соблазна схватить Бэкхёна за волосы на затылке и приложить лицом о левое колено. Это желание фантомное, ненастоящее. Жалкий отголосок себя самого. В Чанёле нет ничего твёрже стальной уверенности в том, что Бэкхёна он больше пальцем не тронет. — Наверное, потому что только ты косячишь, м? Бэкхён зло хмурится. Конечно. Только он. Внутренняя жгущая обида как составляющее единого целого, умещающегося в Бён Бэкхёна. А Чонин, закинувший мяч в коридор, уже не считается. И Кёнсу, который этот самый мяч пытался отобрать у нападающего руками. Только им Чанёль ни слова не сказал, кроме "дебилы" или чего-то похожего на то. У Бэкхёна внутри бесконечная дрожь. Не страха и уже даже не раздражения. Он всё ещё пристально смотрит на сжатые чанёлевские губы пару секунд и бесстрашно шагает вперёд. Один тихий, кошачий шаг, и он приподнимает лицо вверх, чтобы встретиться с Чанёлем глазами. Так же неистово и беспощадно, как на мосту. Несколько дней назад. Бэкхён завороженно наблюдает, как у того медленно расширяются зрачки, приподнимаются брови и открывается рот. Он не моргает, даже грудная клетка замирает камнем. Где-то на периферии зрения он отстранённо замечает всё так же застывшие фигуры парней, полутьму вечернего спортзала. Ощущает повисшую гудящую тишину. Внутренним чутьём слышит чужое любопытство. — Какого хера ты творишь? — спотыкаясь хрипит Чанёль за пределом слышимости. Верхние ресницы всё-таки сталкиваются с нижними, отчаянно и рвано. Что ты творишь, Бён Бэкхён? Что ты делаешь? — Успокойся, — выдыхает Бэкхён, напрягая шею и мокрые руки, сжатые в кулаки. Выдох ударяется о гладкую щеку. Чанёль промаргивается, судорожно пытаясь ещё сильнее ухватиться за штангу. Пальцы с неприятным скрипом елозят по крашеному железу. Зацепляются короткими ногтями. Глаза лихорадочно ищут точку опоры, чуть более устойчивую, чем пол. И. Находят. — Всем спасибо, все свободны, — выкрикивает Чанёль, чтобы даже стоящим в самых дальних углах зала было слышно. Снова машет свободной рукой. Но взгляда не отводит. Потому что до гула в голове всматривается в сухие бэкхёновы губы, покрытые светлой коркой. В пятно светлых зубов, впившихся в нижнюю губу. Бэкхён замечает это и распахивает рот, отчаянно вдыхая до зуда в глотке. Последним выходит Ифань, скашивая в их сторону неприязненный взгляд из-под суровых бровей, и закрывает за собой дверь. Грудь сводит мёртвой судорогой. — Ты придираешься, — тихий шёпот выходит даже чётче, чем ожидал Бэкхён. Это приятно радует. Напряжение закручивается между лопаток, стекая вниз. — Ты же лажаешь, — Чанёль сжимает бледный рот, всё ещё не отводя глаз от лица Бэкхёна. Терпкая полутьма стелется между ними, скрадывая жёлтый свет ламп. И кажется, что воздух можно потрогать на ощупь. Жёсткий, заскорузлый, коптящий кончики пальцев. Столько слов в молчании. Бэкхён еле выдавливает из себя горький смешок, вцепляясь в болотистую тину вечернего мрака, от которого не спасают даже слабые источники света. Бэкхён снова чувствует, что падает. Это ощущение свободного падения, подгоняемое голосом Чанёля. К этому он... начинает привыкать. Бэкхён думает, что его голос может усыплять, может убивать, а может медленно вздёргивать изнутри. Глубокий, грубый, хрипящий между лёгкими, где-то в груди. Где-то между трахеей и горлом. Где-то, где больнее всего. Там, где, наверное, находится душа. — Твои истерики, Пак... — он закрывает глаза, опуская голову. Наслаждаясь упавшей на них чёлкой, — такая хуйня. Сам не замечает, как наклоняется ещё вперёд, чтобы ткнуться лбом во впадину на груди Чанёля, под ключицей. Вдох полосует до самых пят так, что руки вздрагивают, прошиваемые током. Всего несколько дней назад он сидел в чужой кухне, на чужом стуле, взгромоздившись локтями на стол и поджав ступни под себя. Сидел и запихивал проклятую еду в рот так, будто это вообще последнее, что он может делать. — Может, хватит? — опасливо спрашивал Чанёль, но, не дождавшись ответа за бурным чавканьем, обречённо мотал головой: — Бэкхён... — кончики пальцев осторожно касаются мягкой русой чёлки, и Бэкхён давится маслиной, которую заталкивал в рот обслюнявленными пальцами. Замерев смотрит сначала на ладонь возле своего лба, потом — Чанёлю в лицо. — У...убе...и...свою...уку. Убрать руки? Чанёль сухо сводит брови. Он буквально чувствует как сердце затихает под давлением замедляющегося тока крови. Он представляет её, тёмную, густую, почти бурую. Как его напряжение, смешанное со страхом. Неужели ты всё ещё боишься, Бэкхён? Но в реальность возвращает категоричное "нет". Нет, Бэкхён не боится. Чанёль отчего-то уверен в этом. Тёплое прикосновение лба к груди, тяжёлое дыхание, повисшая тишина. Ты не можешь бояться, потому ты всё ещё рядом. — Мои истерики? Бэкхён глухо усмехается: — Нет? Тогда что это было? Чанёлю надоедает слышать его голос в районе солнечного сплетения, и он как когда-то сгребает ворот старой футболки на бэкхёновой груди, пробегая костяшками пальцев по выступающим ключицам под тканью, чтобы вмазать его в штангу позвоночником. — Не беси. — А то что? Хитрый взгляд узких глаз вверх. Мутных. Больных. Бесконечных. И всё. Это, мать его, всё. Чанёль сливается нахуй, если это всё происходит. Если он чувствует, как от его глотки растекается противное и скользкое. Прямо до кончиков пальцев — ледяной крошкой. Если он — на самом деле — чувствует это. Терпкое, сводящее темноту под веками в абсолют и заставляющее мир пошатнуться между висков, чтобы замкнуться намертво по краю чужих зрачков. Бэкхён усмехается, опуская взгляд на тут же разжимающийся кулак на своей кофте. И вздрагивает от лёгкого прикосновения случайно пробегающих вниз костяшек пальцев, по своду рёбер, по мышцам живота. Всё внутри медленно и тянуще скручивает в узел. Заставляет проморгаться и проглотить вставшее в горле горькое чувство. Бэкхён видит, как напрягается Чанёль. Он ведь тоже заметил это. Не мог не заметить, чёрт его дери. Он старается глубоко вдохнуть и как можно удобнее опереться спиной на штангу. Но предательски сползает лопатками по ней, тихо, практически беззвучно скуля от вибрации под кожей шеи, пульсирующей и гадкой. Растрепав волосы по железу. Вцепившись влажными пальцами в ткань своих спортивных штанов, в самую кромку серых карманов. Сейчас что-то будет, настойчиво стучит в башке, и Бэкхён, кажется, уже принимает это как данность, но. — Охренел совсем... — сорвано выдыхает Чанёль, резко опуская голову. Ещё раз до боли жмёт кулак на уже потеплевшей от человеческого тела штанге и выходит из зала. И что это сейчас было? Бэкхён чувствует, как у него крутит живот. Как лихорадочно трясутся ладони. Как его самого так же буквально вышвыривает из собственного тела. И щёки — холодеют снаружи, но бьют кипятком крови внутри, растекаясь по всему лицу уродливой краской, а потом — в мозг. Он насильно вталкивает в свою глотку воздух. Пережёвывает вставший в горле ком. Сглатывает липкий налёт во рту. Морщится. Передёргивает плечами от холодка, обдавшего со спины. По хорошему он, конечно, должен сейчас пойти за Чанёлем. В тёмную раздевалку. В которой наверняка уже никого не осталось. Бэкхён давится очередным страдальческим вдохом и с силой запускает руки в корни волос. Вцепляется ногтями в голову, силясь достать до мозга. Выворотить его нахрен и вышвырнуть, чтобы не было этого. Не было таких мыслей. Совсем охренел. Да. И он снова чувствует тяжесть в голове, потому что она болит не переставая уже который день подряд. Особенно в висках. Особенно ночью. Особенно — когда он в очередной раз давится застревающей в глотке переваренной пищей не в силах уже выталкивать её обратно. Что ты сделал с собой, — строгим низким голосом почему-то Чанёля в голове. ...что ты сделал со мной... В ушах шумит. И под веками снова расползаются сиреневые цветы. Они прекрасны, но от них так агонически-больно, до самых ноздрей, что не можешь дышать. И сиреневый мешается с ядовито-зелёным где-то под ресницами, как если бы Бэкхён жрал ЛСД, но нет, это просто кратковременное помутнение и так херового состояния, как он сам это называет. Та же временная кома, только яркая. С впивающимися в переносицу и зрачки точками. Расплывающаяся мурашками по шее. Тебе плохо, Бэкхён? Тебе... больно? Он вжимает подушечки пальцев в лоб над переносицей, вдавливает до белизны, чтобы хоть на секунду перестало болеть. А сердце опять молчаливо и натужно ноет, игнорируя своё предназначение — стучать. Бэкхён вспоминает всё. Каждый день после того самого дня. Дня, когда всё изменилось. Когда "я ненавижу тебя, господи, как же я тебя ненавижу" сменилось на "я тебе доверяю" и засело внутри гвоздем, как и имя, ни разу не произнесённое. Когда "да ты же просто обиженный жизнью пидор" становится "я люблю тебя, ялюблютебя, я тебя...". И "я больше не буду тебя спасать" превращается в "я буду тебя держать". А "ты мне нахуй не нужен" в "только не отпускай меня". Бэкхён вспоминает всё. Бэкхён не знает, что ему с этим делать. Бэкхён вспоминает, что Чанёль теперь запросто попадает к нему в квартиру. Потому что она никогда не заперта. Воровать у Бэкхёна нечего, а вот ждать ему — есть кого, и это... пугает. В груди до сих пор предательский вакуум. Да что с тобой?! Бэкхён вспоминает каждую истерику, каждую стёкшую по щекам струю горячих слёз, каждый ком в горле, каждый час, который мог оказаться последним. Каждое слово, которое било в солнечное сплетение на пробу, а потом добивало со знанием дела в памяти, прокрученное сотню раз. Бэкхён вспоминает каждый взгляд, вздох, прикосновение. И бездну ужаса, накрывающую его с головой, не передать. Он вдруг понимает. Что это... конец. И он подрывается с места, встаёт на ноги, но пол опасно близко, и под кромкой челюсти печёт, а желудок уже сжимает своей стальной хваткой знакомая тошнота. И в голове что-то тихо расползается. А дальше — только чёрный цвет. *** Первое, что чувствует Бэкхён, когда приходит в себя, это едкий горький привкус на корне языка. Чёрный расползается по капиллярам в веках, по венам и артериям в теле, по тканям и органам. Чёрный цвет опутывает его с ног до головы, как он и хотел когда-то, но теперь это не приносит успокоения. Усиливающееся с каждой секундой чувство тревоги. Что-то не так. Но что? Бэкхён насильно открывает слипшиеся, кажется, веки. Картинка не хочет приходить в фокус и постоянно размазывается по зрачкам некрасивой плёнкой. Он не узнаёт потолок и подоконник. Он не узнаёт штору. Он не узнаёт запах спирта и лекарств. По стенам стелется чёрный цвет. Бэкхён отчаянно промаргивается, но это всего лишь ночь, а, может быть, вечер, и на самом деле, он бесконечно синий, осенний. Бэкхён слегка поворачивает голову влево, чтобы увидеть напряженного Чанёля. И как только раньше не заметил. Ведь это его напряжение только взглянув можно ощутить вибрацией на нёбе. Его взгляд сосредоточен, даже зол, он чернее всей черноты, охватившей Бэкхёна, но Бэкхён не скажет ему об этом, ни за что не скажет. Никогда не сдавайся. Даже если очень больно. Никогда. И Бэкхён щурится, но продолжает смотреть на него сквозь резь. В руку больно воткнут катетер, отходящий тонкой трубкой к капельнице. Вопрос о месте нахождения отпадает сам собой. И позвоночник больно упирается в жёсткий матрац под дряхлой простынёй. И смотреть на Чанёля больно. И внутри болит. — Что произошло? — пытается сказать, но выходит только хрипом, безнадёжным, ломким. Чанёль опускает взгляд на свои сложенные на коленях руки. Его проворачивает изнутри. Ему хочется молча забиться под бэкхёнову кровать, уткнуться носом в его ладонь, зажмуриться и никогда больше не двигаться, потому что ему плохо. Но опять это осознание, что Бэкхёну хуже, вырывает его из своих мыслей и заставляет говорить. — Ты теряешь сознание чаще, чем ешь. Это уже болезнь, Бэкхён, — его голос трескучий и насквозь прострелянный... тоже болью. Бэкхён, ему ведь тоже больно, ты понимаешь это? — Я пытался... — обречённо мотает серой чёлкой, — пфф, пытался. Сделать что-то, но. Бэкхён задерживает дыхание, неосознанно сжимая край пододеяльника тонкими пальцами. Чанёль, опираясь едва заметно подрагивающими ладонями о колени, спускается со стула, на котором сидел, на пол. На колени. Смотрит в глаза Бэкхёну снизу вверх, а зрачки его всё такие же чёрные, всё такие же затягивающие. А глаза такие же большие. Берёт его холодную влажную от волнения ладошку в свои. — Я не могу больше. Выдыхает. Рвано. Вырванно. Выдёргивает слова из себя, как загнанные под кожу лезвия. Что ты сделал со мной. ...что я наделал... Он смотрит на Бэкхёна. На его осунувшееся лицо. На его фиолетовые синяки под глазами. На его ободранные обкусанные губы. На белый ворот футболки, под который сползает сероватая кожа. Ты — это всё, что мне нужно. Но ты добиваешь меня. Чанёль не понимает уже ничего. Кроме того, что любит. Но толку от этого, если... — Чанёль... — и Чанёль застывает в пространстве от этого простого набора букв из этого маленького рта и от того, как складывались сухие губы на каждом звуке, так необычно и приятно, что даже кровь застыла на секунду, а потом побежала с удвоенной силой, — мне больно, — но Бэкхён опять говорит о своей боли, а с его сделать ничего не может или не хочет, или просто игнорирует, только требуя-требуя-требуя. Я люблю тебя. Но я больше не могу так. Чанёль говорит: — Когда-нибудь перестанет болеть. Игра закончится, и ты вернёшься к нулю, — он говорит: — ничего из прошлого не будет иметь значения, потому что ты начнёшься заново. Бэкхён выдавливает: — Игра закончена. Я проиграл. Молчание. Ноль. Взгляд сквозь пелену холодных слёз в потолок. Чанёль отпускает руку Бэкхёна и опускает лицо в сложенные сухие ладони. Игра окончена. А что дальше?