NRX

Здесь нет добрых детей, — хочет сказать Бэкхён, когда первокурсники с жаром обсуждают какое-то очередное мероприятие "для малышей", осаждая его и так уставшие за день уши ещё и своим безостановочным ором. Я так боюсь, — вспыхивает сразу в голове. Это место — город грехов. За его спиной по стеклу накрапывает хилый дождь, вполне годный, чтобы разрастись в настоящий, безудержный ливень. Возможно, не сегодня, но октябрь — такое время. Сейчас две капли по носу, а через минуту — промокшая до нитки одежда и хлюпающие кроссовки. Серая темень сгущается на строчках, написанных часом назад. Бэкхён мотает головой, пытаясь сосредоточиться на записанном недавно конспекте. От нервного смешка пара листов вздрагивают в ладонях, а взгляд падает на белые мыски кед прямо рядом с его ногами. Прямо рядом, за краем конспектов. Кеды до зуда в зубах знакомы, от этого пальцы сжимаются влажными подушечками на тонких линованных листах. Зашнурованные кое-как, они сразу цепляют слух и зрение, выталкивая взашей первокурсников с их заботами и ставя перед лицом очередной бетонный блок: перепрыгнешь — молодец, если нет — раздавит к чёрту. Бэкхён озадаченно сглатывает и поднимает голову. Чанёль стоит в двух шагах от него. Обычная поза: руки в карманах, немного сутулится, шоркает пару раз подошвой, громко втягивает носом воздух. Ничего нового. Смотрит из-под серой чёлки, как удав. Голову пронзает мысль о том, что Тао мог... Но после сбившегося секундно дыхания, успокоение опутывает запястья и дышит в шею о том, что не мог. Тао — не мог ничего сказать Чанёлю о желании Бэкхёна пойти в тренажерный зал, он же друг, в конце концов. Он же друг. Бэкхён вглядывается в каждый выбившийся из чёлки волос. Глаза готовы вот-вот начать слезиться от того, что он смотрит вверх исподлобья и не моргает вот уже... сколько? Не считал. Вроде, три чанёлевских вдоха не в полные лёгкие, как бы на периферии сознания, и два выдоха. Темнеет будто бы ещё сильнее. Бэкхён мельком смотрит на часы: четырнадцать ноль семь. — Тебе чего? — не выдерживает он первым и хмурится. Но нахмуриться больше, чем Чанёль сейчас, даже ему не по силам. Пак здорово напоминает большую чёрную тучу, которая с минуты на минуту разразится полуденным ливнем. Большую чёрную тучу посреди чьего-то праздника жизни, потому что вокруг них яркий коридор с персиковыми стенами и кучей народу в разноцветных кофтах. Только он — весь в чёрном, почти что в рясе. Как всегда: тощий, заспанный, недовольный. Может быть, чуточку больше, чем обычно, усталый; Бэкхён спишет это на вечное враньё. Если врать каждый день разным девушкам, которые для Пака на семьдесят процентов одинаковы, можно запросто где-то проколоться. Бэкхён бы дал ему совет — если врёшь, не прокалывайся, но ему кажется, что тогда тот точно двинет ему кулаком в морду. Разнесёт челюсть со злости, делов-то. У него всегда были проблемы с самоконтролем. — На физ-ру идёшь? — глухой бас разодрал ему горло, наверно, потому что уши резануло даже Бэкхёну. Антикислородный коктейль из пенопласта и цемента. Пак передёрнул плечами, будто сказал что-то отвратительное, и так глянул вверх и в никуда, что захотелось тоже покоситься сквозь ресницы, может, он там Господа увидел. Ещё захотелось торжественно ухмыльнуться, ведь он сегодня неразговорчивее и злее, чем когда-либо. Но оно и останавливает. Мало ли, что у заёбанного Чанёля в башке творится. Может, у него рыбка сдохла, и он скорбит. Или утопил в унитазе телефон с номерами всех знакомых проституток. Бэкхёну бы злорадствовать и злорадствовать, только вопрос поставлен, вопрос странный, но не ответить ещё страннее. — А ты что, хочешь посмотреть, как я переодеваюсь? — рот предательски насмешливо дрожит, а пальцы уже прижимают конспект к коленям. Только злые глаза Чанёля и его сжатые сухие губы удерживают от натуральной шизофренической улыбки Глазго на лице Бэкхёна. Эта странная привычка: смотреть ему прямо в глаза. — Да боже упаси, — плюётся Чанёль, — игрока одного не хватает... А у тебя просто прекрасная комплекция вратаря, — заканчивает он уже с гаденькой улыбочкой. Будто слова, сказанные Бэкхёну, каждая буква, всё больше возвращает его к привычному состоянию, всё сильнее окрашивает пространство вокруг них. Бэкхён приподнимает брови, всё ещё не понимая, ему только что сделали комплимент или?.. Чанёль продолжает: — Ну, ты собой все ворота за раз займёшь, даже напрягаться не придётся. Лист комкается в кулаке. — Сука, — еле слышный голос тонет в гуле коридора, а поганый Чанёль ещё шире улыбается. Бэкхён не берёт ни куска в рот, хлещет воду, как заправской насос. У него уже горло болит от постоянной рвоты чем-то жидким и склизким. У него голова раскалывается от постоянного вранья родителям. Всё отлично. У него всё отлично. (Он скоро перестанет замечать себя в зеркале). У него всё замечательно. (Первая бутылка чего-то алкогольного за вечер уже не становится единственной). В грудине шевелится что-то мерзкое и скользкое. Если так чувствуется ненависть, то Бэкхёну не надо. Спасибо, нажрался уже вдоволь. Спектакль окончен, финита, бля, комедия. Всем мама в детстве говорит, когда ты приходишь из школы с фингалом под глазом, что ты должен прекратить конфликт с обидчиком первым, должен быть умнее. Бэкхён отстранённо думает о том, что двадцать лет — самое время слушать маму. Только ни хера ведь не слушается, когда наглая рожа Пака так и светится неправильным восторгом от унижения угадайте кого? Правильно, Бэкхёна, пять баллов, садитесь на место, протирайте толстой задницей нешлифованный стул с занозами. Как будто он резиновый мячик или косточка, любимая игрушка собаки, которая уже давно выросла из этой игрушки, а всё равно таскает её, потрёпанную и погрызенную по двору; и несёт к хозяйским тапкам снова убитую, а потом к себе в будку, кладёт под подстилку, чтобы удостовериться, что та всё ещё при ней, всё такая же резиновая и безвольная. Бэкхён — не игрушка. Чанёль стоит и всё так же сверлит его взглядом сверху вниз. Давит всей своей железобетонной аурой, которую не перепрыгнуть как ты ни старайся, ни разбить головой или кулаком, в конце-концов Бэкхён не Марио, чтобы уметь такое. Его давит, сдавливает и мучит вся эта ситуация, но он мнётся, прекрасно понимая, что отсрочивает своё же освобождение от тисков чанёлевского присутствия. Почему он это делает? Дурак. Не знает. Скользкое и мерзкое сползает в живот, отдаваясь горьким в глотку. Её тут же начинает першить. — Я буду на физ-ре, — говорит он сквозь скрип в горле и морщится, с непонятной тяжестью смотря, как Чанёль резко разворачивается на плоской подошве и шлёпает в сторону раздевалки, ни слова ему не сказав. Бэкхён хмурит брови ещё сильнее в попытках раскопать в себе ту же маниакальную тягу к перепалкам с Паком, что есть у того, ведь дыма без огня не бывает. Леса просто так не горят. Не горел бы и сам Бэкхён, если бы не видел удаляющуюся широкую спину в чёрно-белой коже мотоциклетной куртки, опущенный вперёд затылок и прямые худые голени. Вся слизь меж рёбер тихо тлеет. Ему совсем не хочется на физ-ру. Бэкхёна скручивает внезапным спазмом в животе, как будто кто-то взял кишки и намотал на болгарку, дробя в мерзкое месиво. Совсем не хочется на физ-ру. Даже посылая все свои мысли в космос, надеясь на материальность, или молясь Ктулху, не удастся остановить время. Урок физкультуры начинается тягучим воздухом раздевалки, ровным рядом крашеных в серый шкафчиков, криво стоящей, облезшей скамейкой и то тут, то там валяющимися майками, штанами и кроссовками. Бэкхён сморщился от тяжелого запаха сырости и чужого пота, адски смешанного с дешевыми антиперспирантами. Кинул спортивную сумку с формой на пол и зарылся лицом в ладони. — Плачешь? — раздаётся ехидное над самим ухом. Горячая сталь выдоха полосует ушную раковину лезвием, а дыхание — как всегда — застывает твёрдым комом. — Я бы на твоём месте вообще сдох. Чанёль шепчет ему в ухо, как будто это нормально — то, что он стоит в сантиметрах от его спины и небрежно облокачивается на его шкафчик. Бэкхён не видит его глаз, но полностью уверен, что сейчас они не просто блестят, а искрят ненормальным, полубезумным фейерверком. Как хорошо, блядь, что ты не на моём месте, тварь, — думает он. Униженный и растоптанный Бён Бэкхён — любимая передача Пак Чанёля в реальном времени. — Дай мне переодеться, — шипит Бэкхён в мягкие ладони, от этого шепот выходит булькающий и жалкий. Просящий. От себя становится мерзко. Вот он — Чанёль — коронованный сраными небесами мудак, вот Бэкхён — практически у его ног. Ужасная липкая картинка прилипает к векам изнутри и даже не думает исчезать. Бэкхён жмурится, жмурится, жмурится ещё сильнее, но это не вытравляет. — Что-что? Помочь? — в голосе слышен выставленный напоказ сарказм и нарочитая расслабленность, — прости, малышка, но мы ещё не дошли до этой стадии отношений. Давай получше узнаем друг друга? Чанёль ржёт, Бэкхёну хочется сдохнуть. Всё как обычно. Бэкхён талдычит себе ежесекундно — не реви, главное не зареветь. Ему хватило одного раза, одного алчущего взгляда Пака, когда он позволил себе. Больше не позволит. Вот уж хрен тебе, Пак. В который раз он вспоминает, что за чудовище перед ним, рядом с ним, практически внутри него. Постоянно. Двадцать четыре на семь, триста шестьдесят пять в бесконечность. Даже не вспоминает — каждоминутно помнит, и уверен в этом. — Пиздуй отсюда. Он не знает, откуда в нём эта безграничная тяга убрать Пака как можно дальше, любым способом. И если для этого нужно говорить на его языке, Бэкхён будет говорить на его языке. Бэкхён вздрагивает, в мгновение ощущая, как ладони похолодели и покрылись ледяной испариной, а вдох царапнул нёбо. Он совсем не хотел думать о... языке. О боже. Блять. Живот скрутило, как от удара. Кажется, что сами рёбра сжевали все органы брюшной полости. Судорожный сип вырвался изо рта в то время, как Чанёль, тяжело вздыхающий, едва ли не задевающий его своей мощной грудной клетью, всё ещё стоял в опасной близости от бэкхёновой спины. От всклокоченных русых волос, лезущих в нос, пахнущих каким-то дрянным шампунем с непонятно каким запахом. От тонких костей лопаток, проглядывающихся сквозь футболку непонятного цвета. От шеи, покрывшейся гусиными мурашками — непонятно от чего. Чанёль намеренно и осторожно выдыхает на открытую кожу Бэкхёна сквозь приоткрытые губы. И замирает. Ждёт. Ожидание не проходит зря. Бэкхён напряженно вздрагивает, опуская голову, выставляя острый позвонок под загривком ещё сильнее. Он буквально впивается в беспокойные остекленелые глаза и начинает буравить до самого мозга. Чанёль уже не помнит, о чём они говорили и говорили ли. Рука, одеревенелая и бесчувственная рука, сама поднимается и ложится на тёплую ткань простой футболки. Как раз в том месте, где позвоночник начинает перемежаться с рёбрами. И Бэкхёна выворачивает. Выгинает вперёд с больным всхлипом. Он цепляется за шкафчики и всё ещё с закрытыми глазами пытается успокоиться. Чанёль лихорадочно сглатывает. Перед глазами — запутанные волосы, в которые он случайно зарывается носом. Дурацкий запах шампуня, подёрнутый алкогольно-горчинной плёнкой. Хочется взять хоть одну прядь в рот и попробовать. Какие они на вкус? Кислые и солёные, как у девушек, которые не завязывают патлы во время секса? Или сладкие, как после фиксирующего лака? Или, может быть, горькие — как водка и мысли о Бэкхёне прямо в этот момент. Голова идёт кругом. Странное чувство напряжения в кишечнике. Острая боль в паху. Как будто ноги сковывает цепями: пальцы поджимаются и вибрируют. Это совершенно точно не входило в его планы. Рука поднимается выше. Шероховатая ладонь отрешенно оглаживает полосы рёбер и выступы позвонков. Чанёлю страшно от того, что ему кажется, будто он может ненароком что-нибудь сломать. Будто у Бэкхёна кости из стекла. Бэкхёну страшно просто по факту. Чанёль это видит даже сквозь спину, по напряженным плечам, по глубокому дыханию и боязни пошевелиться. Сердце огромным кулаком глухо бьётся в груди. Он сам не осознаёт, когда пальцы перебираются со спины на бок, а губы шепчут прямо в ухо: — А я хочу... остаться. Столько времени. Мысли сходят с привычной орбиты. Кажется, ещё секунда и полюса сместятся, а дальше — конец. Столько времени. Столько ненависти. Чанёль столько потратил себя на Бэкхёна, что весь потратился. В голове по кругу: я ненавижу тебя. Дурацкие слова, слетающие с болезненных, блядских тонких губ. Он почти забыл это. Чувство полного удовлетворения, граничащего с пустотой. Он почти забыл, что чувствовал тогда, в пустом коридоре, когда касался его голого живота. Пальцы обожгло. Бэкхён подозрительно молчит. Замер неживой куклой, даже дрожать перестал. — Бэкхён... Голос задушенный и трескучий. Он впервые зовёт его по имени. Чанёль так и застывает с рукой на бэкхёновских рёбрах, когда однокурсники галдящей толпой вваливаются в раздевалку, крича наперебой, кто кого сделает и кто кому напинает по самые помидоры. Громче всех ржёт Ким Чонин улыбаясь широким и вполне себе давательным ртом, косясь в сторону Цзытао, идущего почти в обнимку с Ифанем. Неужели никто ничего не заметил? Тао сверкает зубками и розовой кофтой. Ифань — лаконично презентабельный. Всё снова как обычно. — Вашими пидорскими замашками меня не проймёшь! — выкрикивает Чонин, замотавшись длинной майкой, словно тогой, и выкидывая вперёд кулак. Супермен — ни дать ни взять. Трусы поверх джинс надеть и вперёд — спасать спортзал от команды Чанёля. Так уж всегда выходило, что они оказывались в разных. Чанёль пару раз отряхивает голову и убирает чёлку с глаз. Губы так привычно складываются в усмешку. Ифань вскидывает бровь так выразительно, что даже у Чанёля на секунду мурашки пробегают по предплечьям. Снимает коричневую водолазку и из-под ворота говорит: — Тебе просто нужно пару голов забить... пока самому не забили, — Тао делает характерный жест ладошкой и кулаком, как бы случайно прижимаясь к оголенному торсу Ифаня своей розовой плюшевой спиной. Чанёль настолько погружается в эту атмосферу мужского галдежа, двусмысленности и подколов, что совсем забывает про худое тело Бэкхёна рядом с собой. Вспоминает только когда тот смущенно отходит от него и начинает такими же ломанными движениями доставать вылинявшую футболку из сумки. В поле зрения всё ещё его затылок, растрёпанный и притягивающий. Запах всё ещё стоит в носу, Чанёль до сих пор не может понять, что это такое. Что-то очень приятное, сладкое, растягивающее вены внутри тела. Становящееся поперёк мозга и мешающее думать. Если бы у Чанёля спросили: как пахнет обреченность, он бы знал. Всю пару по физкультуре он бессовестно пялился на Бэкхёна. Как тот сутулится и вообще старается выглядеть мельче, как кутается в рукава, натягивая их по самые пальцы. Как не попадает по мячу. Стоило извернуться, чтобы он оказался в его команде. Чанёлю казалось, что одно неверное движение, один неправильный удар. И всё. У Бэкхёна же не кости — стекло. За него страшно каждую секунду как пинают по тяжелому, чёрно-белому мячу. Весь воздух выбивается из лёгких прямо в диафрагму, закупоривает её, а мышцы сводит, когда его на самом деле хотят поставить на ворота. Ифань говорит: — Он играет, как моя шестидесятилетняя бабушка, — и разводит руками, мол, извини, конечно, но такова доля, ничего не попишешь, селя ви и прочее в духе Ифаня. Чанёль распахивает глаза. — Он ни одного мяча не поймает, — собственная интонация нравится ему: безразличная и холодная. Взгляд падает на Бэкхёна, обида которого льётся через край. Опущенная голова, закушенная губа. Всё правильно. Тепло распространяется медом по груди. Его тонкая фигура в старой футболке и растянутых спортивках тянет жилы в подреберье. Их команда естественно выигрывает, и Тао кривляется в сторону соседней половины спортзала, строит Чонину рожи, пока тот не бросает в него мяч и он не спотыкается о него. Но всё равно улыбается, вызывая улыбку и у проигравших. Чанёль замечает, что Бэкхён единственный, кто под шумок съебался переодеваться. Он целенаправленно идёт за ним. В раздевалке уже темно, и Бэк переодевается на ощупь. Нет никакого желания снова лицезреть свою убогость, лучше уж пару раз не попасть головой в воротник и неправильно натянуть обувь. Он думает, что лучше бы послал Пака с его физкультурой на хрен и ушел домой. Он прижимается потной спиной к холодному шкафчику, идти в душ не хочется. Хочется только домой. Хочется чаю, желательно, с вареньем. Большую оранжевую кружку, искрящую на фоне синей скатерти в клеточку, которую ему подарила мама (ей ведь не объяснишь, что необязательно столы чем-то застилать). Хочется упасть в кровать с бутылкой коньяка под телевизор и очередной рейтинговый мультик с тупым юморком про религию и цвет кожи, какие и показывают в двенадцать часов ночи. Может быть, он позвонит той рыженькой девочке, которую увёл прямиком из-под чанёлевского носа. Хотя нет. Она будет живым напоминанием об этой сволочи. Тут уже ничего не захочется. Темнота шевелится перед глазами. И Бэкхёну уже кажется, что он сходит с ума от своей паранойи, пока в ноздри не ударяет тяжелый парфюм, перебитый запахом новой фирменной футболки от Kenzo, чёрного цвета. Он помнит её наизусть. Каждый сантиметр. Сильные руки под рукавами, чёрт бы их побрал. Темнота сипло усмехается прямо перед лицом, чуть выше. Бэкхёну не страшно, он не понимает. Темнота говорит чанёлевским голосом: — Запомни этот день, малышка, — Бэкхён чувствует тёплую волну застоявшегося воздуха, прошедшую между ними и... надеется? На что ты надеешься, придурок? Он замирает с полуоткрытым ртом, тщетно пытаясь разглядеть проскальзывающие грубые черты лица. В голове — каша. На что. Ты. Надеешься. Чанёль как ни в чём не бывало продолжает: — Сегодня ты выиграл... — Чего? На. Что. — Ну, — Бэкхён стопроцентно уверен, что Пак щерится в своём падлючьем оскале, — мы выиграли в футбол. А ты что подумала, а, похотливая девочка? У Бэкхёна всё отлично. (Он такой идиот).