NRX

Мысли не укладывались в голове, как старые пыльные книги, от которых охота чихать. Бэкхён уныло топал домой. Ночь тянулась за ним липкой синевой. Стягивала горло, драла щеки случайными отсветами желтых фонарей. На часах было десять вечера. На мосту было ещё страшнее, чем обычно. Между висков вертелись идиотские слова, сказанные идиотским Паком. Убивал морально больше тот факт, что Бэкхён помнил их (до последнего вздоха, до последней ноты голоса), а не то, что они вообще были. Сегодня ты выиграл... Похотливая девочка... На твоём месте бы вообще сдох. Последнее рикошетило ото лба и не хотело оседать. Било, било, било. Если честно, Бэкхёну было паршиво, и хотелось реветь. Тупо, по-бабьи. Забиться в самый тёмный угол и мочить платочек слезами. Но он только шаркал старыми кедами по испещеренному выбоинами асфальту, не чувствуя почвы под собой. Руки тяжелели с каждой секундой. Казалось, пальцы стали свинцовыми, а веки резко воспалились. Он только вылечился и не собирался болеть снова. Как бы Бэкхён ни любил пить таблетки и мерить температуру, это иногда в край заёбывало. Подул холодный ветер, заставляя вжать шею в воротник лёгкой куртки. Хотелось поскорее очутиться дома. Но дома, как оказалось, его не ждало ничего хорошего. Стоило переступить порог и скинуть обувь на линялый коврик, как по ушам проехался первый за вечер стон. Стон, естественно, доносился из-за стены, из квартиры ёбаного Чанёля, чтоб у него там хер отсох посреди самого интересного. Естественно, он был мерзким, протяжным и... как будто девка пьянющая в драбадан. Эти стонут по-своему. Бэкхён мстительно ухмыльнулся; видать на трезвую папочке Чанни уже не дают. Губы дрожали, а потом он расхохотался, оседая задницей на подставку под обувь и откидывая затылок на висящую зимнюю куртку. Рукав пахнет прошлогодним снегом и чем-то кисловатым, так обычно пахнет одежда, которую достаёшь из шкафа после долгой паузы в ваших тесных отношениях. Хохот сотрясал его до тех пор, пока на глаза не выступили слёзы, а горло не пересохло. В этот момент Бэкхён внезапно подавился собственным вдохом и завис, глядя в тёмное пространство перед собой. Взгляд упирался в узкий проход в комнату. Стоны свалились на голову новой порцией. Только смешно уже не было. Бэкхён наспех скинул куртку и стремительно пронёсся в спальню. Разобранная постель, стол в самом тёмном углу, шкаф (глаза сами нашли свою фигуру в зеркальном прямоугольнике, блестящие и немного безумные, безумно решительные). Резкий вдох разорвал горло, но Бэкхён прокашлялся и рухнул на край кровати прямо в джинсах, на ходу стягивая неприятно тёплую и мягкую кофту. Отшвырнул, как заразу. И сразу почувствовал себя лучше. Легче стало. Обнаженную грудь, живот и руки покрыли мурашки. Взгляд сам собой стрельнул в сторону окна нараспашку. Да-а, Бэкхён, ты умеешь встречать октябрь. За подоконником и оконной рамой висели тёмно-синие ночные облака; ни одной звезды. Только один несчастный, кривой в силу непрезентабельности спального района, фонарь светил где-то между припаркованными у закрытых гаражей машинами и детской площадкой. Прохладный, но свежий воздух стелился по всем горизонтальным поверхностям к ногам (полоске голой кожи между носками и задравшимися джинсами) и остальному телу Бэкхёна. Он поморщился и передернул плечами. Кости ключиц тенью скользнули в отражении, впадина живота оттеняла глубокие, сухие и судорожные вдохи. Предвкушение затопило жаждущий чего-то ненормального мозг, и Бэкхён бессознательно плотоядно искривил тонкие покусанные губы, а потом сжал их так сильно, как только мог, чтобы то растущее и огромное в груди не дало ему снова расхохотаться. Очередной вскрик пьяной шалавы за стеной заставил в желудке протестующе забурлить и свернуться мёртвой петлёй. Бэкхён подполз на руках ближе к стене, сам пока не до конца понимал, зачем, но что-то внутри, какой-то противный писк, уже вопил об опасности, разрывался от воплей. Естественно, Бэкхён его проигнорировал. Слишком велико было его напряжение. Дыхание прерывистыми комками обжигало верхнюю губу. Глаза всё ещё сосредоточенно следили за каждым действием рук. И зажигались всё ярче. Когда в горле пересохло, а крюк в горле вильнул вверх, разорвав гланды на части, Бэкхён проморгался и опустил веки. Попытки восстановить несущееся галопом дыхание не увенчались ничем хорошим, только воздух начал сипеть, гуляя по лёгким. Бэкхён жмурится. Жмурится, жмурится ещё сильнее. Он практически не ощущает влажных ледяных ладоней, сжимая кисти в обессиленные кулаки. Он вспоминает замораживающее прикосновение к животу и, будто чувствует его вновь. На своей коже. Так близко. Так отчаянно, холодно и волнительно. Так, что хочется зарычать: убери свои руки, козёл. Но он один, со своей больной фантазией. И это распаляет. Бэкхён давится приступом судорожного кашля, услышав новый стон. Сжимает челюсть до боли и шипит, как ударенный зверь. Руки дрожат, как у наркомана после прихода. Он кладёт худые узкие ладони на выступы рёбер и давит кончиками пальцев. В брюшной полости растекается что-то жидкое, запретное. То, что пахнет пряно, как разврат. Как самый грязный фильм о любви. Как тело после оргазма. Бэкхён дышит на износ. И руки опускаются ниже. Он чувствует выемку пупка под подушечками пальцев, линию едва заметных, практически прозрачных волос, уходящих под кромку тёмных джинс. Затылок крепче упирается в изголовье кровати. Он уже знает, что будет после этого: ненависть, слёзы, срыв. Но сейчас ему хорошо, Бэкхёну так холодно и хорошо, что локти ноют от невозможности согнуть руки и завести их за голову. Или скользнуть кистями под согнутые колени, вцепиться пальцами в плоские кости, раздвинуть бёдра. Всё это мучительно и стыдно. Он даже не думает о том, что окно всё ещё открыто, и кто-нибудь может услышать, заметить. Это неважно. Сейчас, в данное время, в данной вселенной, вселенной его, Бён Бэкхёна, это нихера не важно. Ничего не важно так, как прикосновения к коже. У Бэкхёна скачком сбивается дыхание, а сухой язык прилипает к нёбу. Нарастающие стоны за стеной не прибавляют трезвости. Дайте ему умереть. Дайте ему умереть прямо сейчас, потому что он, Бэкхён, оплот самоуничтожения, подавленности и несчастья, возбуждается от звуков секса Пак Чанёля. Театр, блядь, абсурда. Остановите Землю. Вышвырните его с планеты. Скомканный выдох окутывает горящее лицо: пылающие щёки, мгновенно высыхающие губы и пробегающий по ним шершавый язык. Выдохи плотно закупоривают барабанные перепонки. Бэкхён чувствует застоявшийся воздух в трахее и диафрагме. Не может ничего сделать. Не может. Не хочет. Порыв ветра всколыхивает шторы как раз в тот момент, когда звук расстёгиваемой ширинки неправильно режет слух; Бэк даже готов на секунду поморщиться, но живот скручивает очередным спазмом, а спину уже сковывает вместе с горлом неприятными, будто кожаными, ремнями. Ни вдохнуть, ни закричать. Слабый стон зарождается где-то под нёбом, пачкает рот, вырывается сквозь всё ещё стиснутые зубы и остаётся в комнате, оседая на вспотевшую кожу вместе с октябрьской прохладой. Бэкхён замирает натянутой струной, когда рука замирает на члене: каждое прикосновение — болезненно и противоестественно. Интересно, — на периферии думается Бэку, — как трахается Чанёль. Эта мысль оседает паром на внутренней стороне черепа. Интоксикация. Абстинентный синдром. Наверняка, Пак делает это, как Бог... Как Дьявол? Так же сжимает зубы, выплёвывает сгустки кровавого воздуха из севших лёгких. Сквозь треснувшие от перенапряжения рёбра. Спину выгибает во второй раз за вечер. Бэкхён буквально чует, как противная капля стекает рядом с лопаткой. Он представляет такую же каплю пота на чанёлевской груди: твёрдые мышцы, светлая кожа. Ощущает соленость на языке. Как будто слизывает. Во рту кисло и тяжело. Вакуум. А в глотке — обрыв. Острый, глубокий, опасный: сорваться раз плюнуть. Бэкхён путается в сумбурных мыслях, которые ведут его непонятно откуда и непонятно куда. Бэкхён нервно и дёрганно водит рукой по возбужденной плоти, зажимая головку между большим и указательным пальцами. Проводит по кругу, размазывая то самое развратное и недопустимое по пальцам. Только через минуту до него доходит, что тот набат между висков — это его собственные несдержанные стоны. Бэкхёна никогда не возбуждало порно. Ни фильмы, ни хоум-видео, ни рассказы. Только стоны. Проще говоря, он возбуждался исключительно на слух. И это значительно упрощало жизнь. До тех пор, пока он не начал жить по соседству с Паком, который свою елду в штанах удержать не мог ни на день. Тело дёргает в оргазме, как в конвульсивном приступе, несколько раз, Бэкхён не знает, сколько прошло времени, вроде минут пятнадцать, только за стеной больше никто не трахался. А вот в его дверной звонок настойчиво звонили. Кто-то планомерно выдавливал круглую чёрную кнопку возле его двери. Бэкхён зевнул и потёр высыхающие едва тёплые руки друг о друга. Кончики пальцев горели, под ногтями был самый настоящий пожар. Остаточное явление, такое же, как и боль в шейных позвонках и лёгкий тянущий зуд между бёдер до самых голеней. После того, как кончишь, всегда хочется только спать, свернувшись калачиком под потеплевшим от твоего разгоряченного тела одеялом. На затылке свернулась тёплая тяжесть. Поднять себя с кровати представлялось заданием как минимум для агента ноль ноль семь. Он передёрнул плечами, кинув взгляд в окно. Фонарь светил так же тускло. Туч стало ещё больше, от этого создавалось впечатление, что на улице посветлело. Подняться невероятно тяжело. Но Бэкхён свесил босые ноги с кровати, застегнул штаны и встал. Взъерошенные волосы липли ко лбу. В дверь всё ещё звонили и, кажется, даже не собирались останавливаться. — Да кого же там нелёгкая принесла... — устало бормочет Бэкхён, пока возится с заедающим замком. Веки слипаются, а на тело наваливается подступающий сон. Он открывает дверь. И обмирает. Когда после щелчка двери видит стоящего у него на пороге Пака. Суровый взгляд исподлобья, руки в карманах, растянутая майка, блестящее в грязном свете подъездной лампы лицо такого же грязно-серого оттенка. Такие же влажно отсвечивающие мышцы рук и плеч. Бэкхён даже не чувствует навязчивый холодок, лижущий голый позвоночник и выемки поясницы. Только кислоту во рту. — Тебе чего, — сипло усмехается он, опираясь предплечьем на дверной косяк, чтобы не упасть на дрогнувших ногах и чтобы чувствовать себя в относительной безопасности. Мой дом — моя крепость или что-то вроде того. Пак смотрит пристально и зло. Сжимает бледные губы до покраснения: вот-вот треснут. А в глазах горит такое... пальцы сильнее вцепляются в дверь. Такой взгляд даёт ногой под дых, выбивает почву из-под ног. Бэкхёну так страшно, так страшно, что под желудком тянет. Мерзко и намеренно, выворачивает кишки наружу. Пак только мимолётно скашивает губы вбок. — За солью пришёл, — выплёвывает он, всё ещё не сводя взгляда с Бэкхёна, даже не моргает. Глаза стеклянные, змеиные. Страшно-страшно, — по-соседски. Делает шаг вперёд. И Бэкхён панически вжимается виском в дверь. Липкие волосы лезут в глаз, а слюна мучительно медленно стекает в пищевод. Дыхание перехватывает. — Не дашь? — А ты что, готовить собрался? — нервный смешок полосует горло бритвой. Неэлегантно и некрасиво. — Ага, — тоже усмехается Пак, вот у кого это получается идеально: — жарить. Голос и смех холодный. Прошивает черепушку насквозь, как обычно. Бэкхён сглатывает предательский ком. Он просто не успевает заткнуться, когда слова — такие глупые, обиженные, жалкие — вырываются изо рта против воли: — Попросил бы свою шлюху соли тебе купить. Бах. Секунда. И что-то меняется. Он не может понять, что, а потом... Взгляд. Вот, что изменилось. Из мрачного и остылого в наглый, безумный и безжалостный. Бэкхен видит тот самый блеск в чёрной радужке, который предвещает тотальный пиздец похуже ядерной бомбы. — Малышка ревнует? — Бэкхён ненавидел до печёночных колик, когда Пак превращал весь этот фарс в подобие клоунады. — Малышка посылает тебя на хуй, — Бэкхён пытается захлопнуть дверь прежде, чем сильная рука впечатается по ту сторону и не даст этого сделать. И не успевает. Только тонет в прозрачной ярости, исходящей волнами от Пака. Сейчас что-то будет, Бэкхён тщетно пытается себя успокоить, пока вены пульсируют в такт сердцу. Сейчас что-то, будет — гремит в затылке. Сейчас что-то... Резкая боль в плече и в лопатке отдаётся ударной волной в позвоночник. — Да ты же просто обиженный жизнью пидор. И вот уже Бэкхён обнаруживает себя прижатым спиной к шершавой стене в собственной прихожей. Отсюда видно край стола и угол коричневого дивана с узором чёрных листьев; пару цветков на подоконнике и одну белоснежную занавеску. Видно шейные жилы Пака, напряженные и от этого стрёмно-выделяющие на фоне бледной шеи. Острый кадык, подпрыгивающий от каждого вдоха. Выступающие скулы. Вдох. Ещё один. Бэкхёну страшно, но он не может не... — А ты?.. Всё. Это, блядь, всё. Полутьма кидает серые тени на его светлую майку. Нос забивает стойким запахом смешанных парфюмов и чего-то мускусного, тонкого, того, что хочется размазать по ладони и запястьям и вдыхать до боли в носоглотке. Пахнет чистой злостью, яростью, ненавистью. Привычно щекочет ноздри, разгоняя адреналин в крови. Бэкхён морщится от тяжести чужой руки на своём плече. Пак парадоксально молчит, хоть и замер на мгновение. Но так же быстро отошел. — Ну что тебе нужно, — жалобно протягивает Бэкхён. Почти скулит, опуская голову. В момент становится так трудно, так тяжело выносить всё это: все эти взгляды, все эти долбаные прикосновения. Бэкхёну однохуйственно, насколько сильно он ненавидит Пака, в это мгновение он просто хочет, чтобы тот ушёл. Внутри зарождается чувство тошноты: едкое, настойчивое. Мышцы горла вибрируют в предвкушении. Между висков гудит, коптит и искрится. Он просто хочет, чтобы Пак ушёл. Уйди. Уйди, пожалуйста. Пожалуйста. Слышишь? Быть ещё жальче — невозможно. Бэкхёну тошно от самого себя. Но это уже давно не открытие и не новость. Он даже почти привык. Ко всему можно привыкнуть, только не всё сглаживает даже привычка. — Мне? — шепотом повторяет Пак, наклоняясь ещё больше, — уверен, что мне? — даже не смотря на Чанёля Бэкхён угадывает, что сейчас тот скашивает бровь вверх и смотрит, как на падаль, — хочешь сказать, что это я неудовлетворённая сучка, которая дро... — Закрой рот! Секундная тишина. Пак действительно замолкает, заставляя Бэкхёна внутренне сжаться, подмять все органы под сокращающееся сердце в стремительно нарастающей дрожи. Чанёль замолкает, как будто не верит. — Что? — он почти усмехается. Болезненно кривит губы в замершей улыбке. Действительно не верит, что Бэкхён ему возражает, пытается что-то приказать. Смешно-то как. Смешно и глупо. И очень неправдоподобно. Бэкхён поднимает лицо, оказываясь близко-близко, разве что не елозит ресницами по чанёлевскому подбородку. Часто моргает, словно, если он это сделает, то Пак растает как неудачное видение, нелепая галлюцинация, дикий сон. Ещё немного, и он проснётся. Ещё немного. Только вот проснуться он не может. Замкнутое пространство. Замкнутый круг. — Закрой, — тихо шепчет Бэк, спотыкаясь выдохами о шею Чанёля, — свой. Блядский. Рот. Он сжимает руки в кулаки. Сонливость как рукой снимает, а глаза застилает мутная пелена и в то же время всё видится настолько чётким, что он может разглядеть каждую шероховатость кожи на щеках Чанёля, каждый волосок светлой брови, каждый оттенок белых бликов в чернющих глазах. — Ты меня... — язык заплетается, но решимость сильнее физиологии, — бесишь. Раз-дра-жа-ешь... Слова Чанёля ему же самому в лицо. Откуда в тебе эта сучья уверенность? Совсем башкой хуйнулся, приятель? Ну, как тебе? — хочется спросить, — как тебе такой расклад, сука? Бэкхёна откровенно несёт, и он ничего не может с этим поделать. Он впивается горящими глазищами в глазницы Чанёля, будто пытается выжечь всё на корню, спалить и растоптать чёртов пепел ботинками. Только сейчас он замечает, что снова стоит босиком, а холодок из открытой двери гладит пальцы, грозясь очередной простудой. Чанёль ослабляет хватку на костлявом плече; проводит ладонью ниже, замирает на локте. Смотрит на бледнющее худое тело, как вдруг. — Что это? — пальцы цепляются за едва зажившие шрамы. Поперечные шрамы на тыльной стороне предплечья; колючая корка засохшей сукровицы царапает подушечки пальцев: — Что это за херня? — Не твоё дело. — Да иди ты нахуй, истеричка ёбаная, я спрашиваю, — он с силой сжимает руку Бэкхёна, ощущая тонкую кость сквозь кожу, смотрит на гримасу боли на узком лице, — что. Это. За... — А мне похер! Пак, твою мать, ты не пуп вселенной, и я не обязан... Ясно тебе?! — он в который раз подряд пытается вырвать руку, но натыкается только на стальную хватку, — пусти! — громкая речь переходит в простой крик, и он так боится, что сейчас опять не выдержит, потому что всё это ебает по темечку, а силы уже на исходе. Он давится комком в глотке, чувствует, как тело нахрен отнимается. — Нет. Гудящий и низкий голос отпечатывается в ушах, в носу, во рту горькой оскоминой. Прижигает клетки мозга, заставляя его пульсировать в два раза быстрее. Рывок. И Бэкхён чувствует, что его прижали к стене всем телом. Чувствует твёрдые мышцы живота Пака, трущиеся о его собственные рёбра. Чувствует нарастающую боль в позвонках и стиснутой стеной коже. Чувствует горячее дыхание прямиком в ухо. Вдох выдох. Вдох выдох. Чанёль дышит ртом. Бэкхён зажмуривается, в безуспешной попытке прийти в себя. Его вытолкнули, выстирали, выжали и вернули обратно: это совсем не он — пустая оболочка, у которой постоянно что-то болит. Кокон инородного тела. Чувство неполноценности. Чего-то не хватает. Чанёль перехватывает руку ещё сильнее, ведёт пальцами к кисти. Сжимает тонкую бэкхёновскую кисть в собственном кулаке и шумно выдыхает. Опускает голову так, что вжимается лбом сквозь чёлку прямо в русую макушку. Этот запах. Снова этот запах заставляет его смыкать веки как можно сильнее и пытаться вспомнить: что-то приятное, сладкое, ненавязчивое. Волосы влажные, когда Чанёль поворачивает голову, трутся об острую скулу, гладят щёку. Это всё так муторно и неправильно. Он хочет изо всех сил ударить Бэкхёну по челюсти, выбить пару зубов с кровавой слюной, чтобы сделать больно, а не сжимать его руку у своей груди. Сердце под рёбрами бьётся прямо в тыльную сторону ладони. Имя отдаётся будоражащей вибрацией в желудок. Бён Бэкхён. Я тебя ненавижу. Ненавижу. Я. Тебя. Ненавижу. Слышишь?.. Чанёль упирается подбородком в лоб Бэкхёна и спрашивает: — Всё ещё ненавидишь? — безэмоционально сглатывает. Бэкхён сухо всхлипывает: — Сильнее, чем когда-либо. И внутри всё успокаивается. Это правильно. Всё так и должно быть. Но в руках под кожей всё равно горит, до самых плеч: резкий огонь, контрастирующий с пространственной пустотой в голове. Пылает синевой, трещит и сокращает мышцы в судорожных болях. Чанёль стискивает зубы. Пытается рассредоточиться и натыкается на ощущение тела вплотную к своему: мягкий живот, полосы рёбер, неровное дыхание. Он думает о том, что Бэкхён застыл и больше не пытается вырваться. И это хорошо. Его тело холодное, как ледышка. Он протискивается второй ладонью между лопаткой Бэкхёна и стеной, пальцы ложатся на позвоночник. Ладонь горячая, а Бэкхён уже совсем ничего не соображает: ему так хреново, что он предпочёл выпасть из реальности, представить, что всё это не здесь. Что всё это какой-то плохой фильм, который он случайно скачал с левого сайта в интернете. Что скоро будет конец, и он сможет выпить чаю и лечь спать. Только бы представить, что это не его обнимает Пак Чанёль. Что это не он дышит ему в висок. Что это не они вдвоём молчат, и молчание это до того мутное и воспалённое, что хочется блевать сквозь слезящиеся глаза. Что тебе нужно, хочет спросить Бэкхён. Что тебе нужно от меня. Но не может. Да, чёрт возьми, нихуя он не может. Жалкая пародия на человека, мешок с костями, возомнивший о себе бог знает что. Но на самом деле ничто. — Зачем ты пришёл? — выдыхает Бэкхён едва ли на грани слышимости. Чанёль слышит его только потому, что стоит в паре миллиметров. Честно отвечает: — Не помню, — таким же срывающимся шепотом. Тяжело выдыхает. И закрывает глаза. Дверь всё так же открыта, а влетающий холодок с лестничной площадки, вылизывает спину. Поясница затекает стоять в одном положении. Чанёль выпускает Бэкхёна из своих объятий, хотя назвать их таковыми он не может и не хочет. Это даже в мыслях произносить мерзостно. Как будто он запачкается, вымажется в грязи и потом никогда не отмоется. Хреновое чувство. Бэкхён не чувствует ничего. Он утыкается горячим лбом в выемку между шеей и плечом Пака. Вдыхает до рези в глазах. Сам не знает зачем. Помогите ему кто-нибудь. Кто-нибудь, поймайте его в этой жуткой и кромешной темноте, где есть только боль, тошнота, спазмы в животе и резкое дыхание в висок. Спасите его, хоть кто-нибудь. Хотя бы попытайтесь. — А ты... — голос подводит Бэка, скрипит несмазанной дверной петлёй, он прокашливается, сотрясая хрупкую грудную клетку в несовместимых с ней судорогах; наклоняет голову так, что щекой упирается в мышцу у твёрдой ключицы: — ты ненавидишь меня? Пак молчит. Долго молчит. А потом выдыхает. Крепкая ладонь на секунду зарывается в русые волосы на загривке, но только для того, чтобы отстранить от себя Бэкхёна, он обтирает руку о тёмные джинсы и уходит, закрывая за собой дверь. Бэкхён спадает по стене, будто ему прострелили коленные чашечки и случайно задели грудину. Спасите его кто-нибудь. Кто-нибудь?.. Бэкхён опускает голову на скрещенные руки: — Ненавижу тебя, слышишь?! Ненавижу. Ненавижуненавижуненавижу, — кричит в чёрное пятно закрытой двери и сам не замечает, как "ненавижу тебя" сменяется на "ненавидь меня". Ненавидь меня. Ну что тебе стоит. Ну пожалуйста.