NRX

Обнаружив кусок своего полумёртвого тела возле подоконника, Бэкхён пытается сфокусировать зрение и понять, что не спал всю ночь. Просидел всего лишь в состоянии анабиоза, кататонического ступора, упёршись острым подбородком в жесткую спинку кухонного дивана. Прямо перед глазом неодобрительно маячила широкая ланцетная лапа комнатного цветка, который почему-то ещё ни разу не цвёл. По гладкой стекольной поверхности за полосой пластикового подоконника медленно стекали дождевые капли. Успокаивающий и будто бы замораживающий стук грязной серой воды об окно смывает тяжелые мысли. Электронные часы возле горшка со странным цветком мигают красными цифрами о том, что сейчас восемь утра, второе октября, а в комнате шестнадцать градусов по Цельсию. Мятая футболка неприятно льнёт к липкому телу, надетая в полусне, после того, как он просидел добрых несколько часов, уткнувшись лбом в колени. Бэкхён пытается выкинуть из головы все шипящие фразы и колючие мысли, которые так и лезли из него, вращались вокруг плотной куколкой и заставляли ненавидеть себя ещё сильнее. Ненавидеть свою слабость. Он лениво потягивается, вставая с дивана. Разминает затёкшие плечи и суставы. Игнорирует жженый песок, ссыпающийся с ресниц от недосыпа. По крайней мере, пытается это сделать. Осознание выходного дня даёт нехилый пинок заторможенному мозгу, и Бэкхён клацает по пластмассовой кнопке электрического чайника, который тут же загорается синей подсветкой и начинает гудеть. Хоть что-то в его жизни хорошо и правильно. В его глупой, пластмассовой, так называемой жизни. Бэкхён устало, будто восемь часов напролёт разгружал уголь и щебень вручную с помощью лопаты, садится на мягкое сидение табурета и понимает, что у него ведь ничего нет. Он, спотыкаясь, приближается к двадцати одному году: у него съемная квартира в говёном районе, сосед-мудак, он не видел родителей больше четырёх месяцев, у него нет ни работы, ни отличных оценок в институте. Он проёбывается каждый день своей глупой и пластмассовой. Он не видит смысла. Ощущает себя насекомым на рифлёной подушечке чьего-то пальца. Чувство, что от тебя ничего, в этом семимиллиардном мире шарообразной голубой планеты, ничегошеньки не зависит — самое дерьмовое чувство. Самое обидное. Даже логика самоубийц меркнет в сравнении с голым фактом: если ты умрёшь, мир не станет лучше. Не станет хуже. Он просто не изменится. Потому что ты — никто. Личинка, насекомое, эта самая куколка, завёрнутая в свои шелковые ниточки по самую горловину. Бэкхён старается меньше моргать, чтобы не раздражать и так пересушенную сетчатку уставших глаз. Глаза слезятся не только от желания выспаться. Бэкхён не может спать днём, не может погрузиться в сон, если вокруг него не абсолютная темнота. Иногда ему хочется завернуться в клубок углеродных нанотрубок вантаблэка, погрузиться в непроницаемую черноту. И выспаться наконец. Дождь за окном скрадывает резкость теней, смягчая их, рассыпая по комнате серую мглистую пыль. Бэкхён разглядывает свои запястья. Предплечье чётко делится на свет до тонкой выступающей жилы, разделяющей руку напополам, и на тень с синеватым рефлексом от клетчатой скатерти на столе — после неё. Он переворачивает ладони, изучая одну выделяющуюся выступающую вену от костяшки среднего пальца и до самого запястья. Жмурится. Руки невыразительные, будто оледенелые; кончики пальцев дёргаются от убитых нервов. То и дело подскакивая и разрезая поле зрения лезвием ногтя, пропуская микроскопический разряд в мягкую ладонь. Чайник закипает неожиданно. Так, что нутряная дрожь мигом проскальзывает мокрым слизнем по позвоночнику. Бэкхён наливает полную чашку и пялится в стену. Он пялится минуту, две, три, пока все пузырьки по круглой кромке чашки не лопаются, оставляя безучастное коричневое пятно чая без добавок. Бэкхён вспоминает, что у него в холодильнике шаром покати. Первая мысль: нужно в магазин. А вторая: ты же, блядь, сам выкинул всю еду, придурок. Из того, что можно положить в желудок, остался только вот этот самый чай, наполовину пустая банка кофе и какой-то спазмолитик в ядовито-жёлтых капсулах. Едкий смешок раздирает горло. Жизнь такое дерьмо из пластика и экологически обработанной стали, с приправой из толерантности и блядского бодипозитива. В Бэкхёне бодипозитива ровно ноль. Самый нулевой ноль из всех возможных нулей, потому что противные обзывательства так и стоят между ушей, так и гремят. Наша свинка ждёт потомство. Жирок растрясти. А это тогда что. Бэкхён ловит себя на том, что судорожно жмёт повлажневшие кулаки и жмурится. Ресницы дрожат так сильно, что пятно того, что он видит, идёт поперечными полосами, мажется. Будто он смотрит на водяной просвет со дна. Он и так на самом дне. Обнаружить себя внезапно задохнувшимся нетрудно. Дать себе слово измениться нетрудно. Нетрудно начать первые шаги к самой желанной, горящей адским пламенем в глазах, цели. Трудно жить с этим. В смысле, со своим несовершенством. Если кто-нибудь, хоть какая-нибудь блядина с целлюлитным задом и мерзкими усиками над масляным слоем дешевой помады, выведенной за край уродски-кривых губ, скажет ему, что нужно принимать себя таким, какой ты есть, он плюнет ей в свиную харю. Его, наверняка, разорвёт от мерзопакостного отвращения и злобы. Злобы на людей без комплексов. По хорошему, ему бы конечно за них порадоваться, но с другой... На хуй всё это. Бэкхён кривится, как от запаха уксуса, который с детства на дух не переносит. На хуй. Это. Всё. Он пьёт чай большими глотками, обжигаясь и то и дело давясь, но не останавливается, пока не слышит вопль телефона. Сумасшедшая Call me baby бьёт по ушам так, что единственным желанием остаётся только взять наконец трубку, чтобы эта инквизиция слуха прекратилась. На экране высвечивается незнакомый номер. — Алло, — сипло выдыхает Бэкхён, не горя желанием расшаркиваться с каким-нибудь слепым уродом, который перепутал номер, а теперь будет рефлексировать, пытаясь извиниться и как можно глубже лизнуть ему задницу. Но весёлый прогноз не сбывается, как и любой прогноз в принципе, от прогноза погоды до обвала акций на бирже и дефолта в отдельно взятой стране. — Привет, — не по-утреннему бодрый голос определённо принадлежит Тао или он не Бён Бэкхён, и готов отгрызть себе ухо. — Откуда у тебя мой номер? — не в тему спрашивает Бэкхён, хмуря брови и начиная колупать пальцем выемку на столешнице сквозь лазурный квадрат клеенчатой скатерти. Дурацкая привычка — занимать руки во время телефонных разговоров. — Стащил из твоего личного дела, — смеётся Тао на том конце, и Бэкхён уже представляет его широкую кошачью улыбку, острые зубки и щелки задорно блестящих глаз, — ничего криминального. Он снова смеётся. Действительно. Ничего противозаконного. Всего лишь залезть в государственные документы. Сунуть свой нос в личную информацию. Бэкхёну зачем-то вспоминается его убогая фотография в личном деле, и хочется провалиться от кипящего стыда прямо сквозь табуретку. А потом он саркастически добавляет сам себе, что в жизни выглядит ни на йоту не лучше, чем на той фотографии, поэтому стыдиться ещё больше, чем каждый день, уже некуда. — Не хочешь встретиться? — игриво кривляется Тао, даже в его голосе сквозит такое веселье, что Бэкхён чувствует себя то ли бесчувственным, то ли мёртвым, потому что то, что творится у него за окном, ну никак не подталкивает к настолько благоприятному расположению духа. Может, они с разных планет? Бэкхён усмехается, плотнее перехватывая телефон, чтобы помыть кружку. — Ты погоду-то видел? — и потом, подумав, добавляет: — Если бы я тебя не знал, решил бы, что ты со мной флиртуешь. Он сам не замечает, как начинает улыбаться в ответ на приступ истерического хохота из динамика трубки. Когда Тао, отдышавшись и перестав мычать что-то нечленораздельное, всё же решает ответить, Бэкхён уже заканчивает полоскать кружку под белёсой струёй мощного потока воды из-под крана и ставит её на металлический пласт неровного куска столешницы, наверное, специально для мокрой посуды. Или для грязной. Во всех этих мебельных нюансах, особенно кухонной мебели, Бэкхён разбирался так же, как победительница шоу топ-модель по-американски в квантовой физике, то есть хреново. — Насчёт погоды: я на машине, не промокнешь, — Бэкхёна откровенно уламывают на прогулку или как это можно назвать, и крепость потихоньку, по камушку, сдаётся в красивые руки Тао. Бэкхён чувствует себя принцессой, за которой сейчас припрётся принц на белой мазерати. Он старается не думать о том, что этот принц сам больше на принцессу похож, ещё и розовые кофты... — Ладно, — соглашается Бэк, — я буду готов через двадцать минут. — Я заеду ровно через двадцать пять, — динамик искажает приятный голос легким фоновым шипением, но даже это не портит. Осознание приходит через пару секунд: — А адрес... — Знаю. Кажется, Тао вообще не раскаивается, что залез в чужое личное дело. Бэк думает: а он хоть умеет раскаиваться? Были ли у него в жизни моменты, за которые можно было бы постыдиться? И тут же выдыхает неприятное: вряд ли. У таких идеальных китайцев не может быть побочных проблем, где-то там, за глянцевой стороной идеального фасада, идеальной подачи и идеальной, нахрен, жизни. Совсем не пластмассовой, как у самого Бэка. Какой-нибудь золотой или хрустальной. Он бесцветно роняет смешок сквозь губы и кладёт трубку. У него есть двадцать пять минут, чтобы принять прохладный душ, найти более менее приличную одежду и выйти из подъезда. Когда в назначенное время Бэкхён выглядывает на улицу, возле бордюра у зеленой лавки действительно стоит белая машина. Он кривит губы в мимолётной улыбке и натягивает на себя вязаное норвежское пальто. Надевать это пальто в дождь было самым идеальным, что вообще можно придумать в дождь. Потому что вязаная ткань была непромокающей. То есть, абсолютно не промокала; вода с него стекала, как с гуся, и это не могло не радовать: одно дело просто замёрзнуть, а другое ещё и промокнуть. Промокнуть и замёрзнуть. Призрачная фигура простуды и гриппа маячила на периферии сознания, не позволяя открывать настежь окна (больше нет), надевать обувь по погоде, носить шапку в конце-концов. Он падает в мягкий салон автомобиля, сразу откидывая голову назад. Волосы успели словить пару десятков холодных капель. Тао облокачивается на руль и говорит: — Я не завтракал, — с заднего сидения раздаётся какое-то нелепое, словно игрушечное, рычание. Бэкхён оборачивается. Оборачивается, чтобы увидеть белоснежное, пушистое недоразумение с глазками-жуками и чёрной точкой носа посреди плюшевой морды. — Это Кэнди, — гордостью в голосе Тао можно сжигать здания, как будто он её лично родил, и вообще собачий царь и бог. Бэк изо всех сил пытается не закатить глаза, потому что к маленьким собачкам у него душа не лежала никогда, помесь мыши с таксой, или с лысой кошкой. Что-то такое непонятное и отталкивающее, как явление. Кэнди же казалась просто ненастоящей. Даже тявкала, как пищала. Это резало слух, но отвращения Бэкхён не испытывал. Мало ли у кого какие причуды. Тао ещё раз с нежностью оглядел своего питомца и завёл машину. — Хочу показать тебе одно кафе... Они заходят в уютное помещение с низким оранжевым потолком: потолок натяжной и глянцевый, Тао идёт целенаправленно к столику в углу, наверное, своему любимому, рядом с окном, выходящим на мощёную улицу, по которой сейчас скакали дождевые капли и лились бурые потоки воды. Бэкхёну нравится это кафе. Бэкхёну нравится сидеть с Тао в этом кафе. Они говорят о чём-то незначительном, чем даже голову забивать глупо: о баскетболе, о девчонках, о новых сумочках от Гуччи и теории относительности. Они говорят и пьют кофе, Тао уплетает пирожные одно за одним. Согревающий нутро уют растекается по венам ровно до того момента, пока Тао вдруг не говорит: — Не знал, что ты живёшь рядом с Чанёлем, — он сосредоточенно слизывает белковый крем с заварного пирожного и смотрит внутрь полого шарика лёгкого теста. Кажется. Только на секунду. Ничего же такого не сказал. А кончики пальцев вмиг похолодели. Бэкхён замер, хрустнув позвоночником. Напрягся до самых ногтей. Сам про себя отметил поджатые губы и сбившееся дыхание. Сил хватило только невнятно просипеть: — Мы соседи, — и судорожно схватиться за кружку с кофе, чтобы хоть как-то согреть стремительно отмерзающие ладони. — Ого, — Тао задумчиво смотрит на Бэкхёна сквозь прогрызенную в пирожном дырку: — даже так, — хмыкает и засовывает получившуюся фигуру в рот. — Почему тогда не общаетесь? Лукавый взгляд загорается неподдельным интересом. Бэкхёну кажется, снова — только на секунду, что Тао уже хотел это спросить, что он специально начал этот разговор. Будто... знал, что его это заденет. Но он мысленно встряхивает головой. У тебя паранойя, Бэкхён. Кажется, недавно уже ставил себе подобный диагноз. — Не знаю, — он растерянно выдыхает, что отчасти не является неправдой: он на самом деле не знает, почему они не общаются. Просто изначально эта... ненависть? Вспыхнула, как огонь на коротком фитиле, и горела, горела, сжигала до самих костей. Он не знал причину. Честно не знал. Просто Пак Чанёль отвратительный. Просто он сам, Бён Бэкхён, слабый. Территория джунглей. Либо ты, либо тебя. Тао пристально смотрит на помрачневшего Бэкхёна и отставляет аккуратную чашечку на блюдце. На нём коричневая худи с завязками на шее. На руке кожаный браслет и амулет с фигуркой металлического волка. Изжелта белые, жесткие волосы на корнях отсвечивают тёмным, родным цветом. Тао очень мягкий в сером свете дождливой погоды. Ещё мягче, чем обычно. — Знаешь... — внезапно Тао запинается. Бэкхёну кажется, что этого он не хотел говорить, но раз уж начал, то: — он иногда говорит о тебе. Взгляд такой сосредоточенный-сосредоточенный. Серьёзный-серьёзный. Совсем Тао не подходящий. Только через пару секунд до Бэкхёна доходит, что именно тот сказал. Всё внутри расползается по швам, заставляя раскраивать рот кислой ухмылкой. Он прихлёбывает кофе: — И что же говорит? Тао раздумывает всего пару мгновений. — Что ты его раздражаешь, — промаргивается, увлажняя тёмные по-животному открытые и добрые глаза, почти все в бликах. Бэкхён неопределённо хмыкает. Чего, собственно, и следовало ожидать от Пак Чанёля. Он ни капельки не удивлён. А Тао продолжает зачем-то: — Он говорил это, и не раз... — опускает короткие светлые ресницы, сжимает красивые жилистые руки в кулаки, — мне стало интересно, почему. Раз. И всё. Бэкхён отчётливо слышит грёбаный треск своей маленькой пришибленной вселенной. Стекольный треск. Страшный. Скажите ему, что это не взаправду. Скажите, что только что нашедшийся вроде как друг не просто любопытная стерва, которой не просто, блять, стало, мать её, интересно. Бэкхён чувствует себя таким жалким с разрастающейся дырой в грудине. Навылет. Она жжёт и колется. Твоя так называемая жизнь снова ёбнула прямиком в солнышко. Наслаждайся. Бэкхён сгребает себя своими трясущимися руками и встаёт со стула. Тао недоумённо поднимает взгляд за ним. — Ясно, — выплёвывает Бэкхён так, будто это не слова, а он на последней стадии рака лёгких, и потихоньку выхаркивает свои внутренние вентиляционные органы вместе с рвотой. Когда он разворачивается, Тао вскакивает за ним. Хорошо, что в кафе мало посетителей, иначе многие обратили бы на эту сцену внимание. А лишнее внимание воспринимается Бэкхёном, как личное оскорбление. Залезть поглубже в свою скорлупу и просидеть там до старости и смерти, если повезёт, — вот, что ему нужно. Не разговоры с Тао. Не призрачная мечта. Покой. Одиночество. Вот, что его спасёт. — Бэкхён, подожди! — Тао выскакивает под проливной дождь и отплёвывается от воды, мгновенно заливающейся в рот, — ну, Бэкхён! Бэкхён старается отгородиться от девчачьих воплей и как можно скорее уйти отсюда. Хоть бы Цзытао перестал за ним тащиться. В конце-концов, через десяток метров, Тао перестаёт его звать, и он наконец-то остаётся один. Он запрокидывает голову прямо под густые тяжелые струи: вода воняет хлоркой, даже когда льётся с неба. Бэкхён морщится и пытается восстановить галопом несущееся дыхание. Сжавшиеся лёгкие не помогают. Совсем не помогают. Будто рёбра захлопнулись жестяным и ржавым капканом, чтобы оттяпать что-нибудь по самое мясо. Разорвать кожу и ткани. Добить. Куда уж больше. Он бредёт до самого вокзала, попутно отключая телефон, который разрывается от входящих звонков, считает ботинками плитки на перроне. Поднимается по лестнице вверх. Зрение отвлекают хромированные вставки стального поезда, в окошках отражается низкое небо с массивными белыми тучами, но изображение идёт трещинами от подтёков воды. Бэкхён глубоко выдыхает и опирается локтями о перила. Перила ржавые, из-под тёмной краски мелькает голубая, а кое-где и вовсе до железа содранные куски. Они по краям такие же колючие, как и его шрамы на руках. Руку обжигает, будто грёбаный Пак прямо сейчас сжимает её своей стальной хваткой. Виски обжигает горячей испариной. Грудную клетку сжигает заживо просто так. Как же хреново, Господи, как же хреново. Отче, ты слышишь? Бэкхён тянется к карману с пачкой сигарет, но потом внезапно вспоминает о дожде и том, что поджечь сигарету шансы равны херовому нулю, а уж докурить её до конца и вовсе рациональное число значением в минус. Губы сжимаются в такт поджавшимся пальцам. Курить всё-таки хочется. А потом он слышит шаги. Равномерные шаги, совсем не в такт шуму дождя. Интересно, — думает Бэкхён, — какой идиот выполз из дому в субботу, да ещё и под такой ливень. Точно умом тронутый. Шаги звучат где-то в метре, когда Бэкхёна передёргивает. Подвешивает крюком за капкан рёбер, как свиную тушу. Он слышит. Отчётливо слышит. Этот запах. Сильный горький парфюм, вырывающий носоглотку через ноздри. Убейте его. Убейте его прямо сейчас, если это... Бэкхён поворачивает голову, чтобы увидеть высокую фигуру, идущую со спортивной сумкой наперевес. Пак поднимает взгляд на худого парня в капюшоне. Последний, кого он ожидает увидеть, это Бэкхён. Чанёль хмурится и замедляет шаг, пришоркивая подошвой обуви, плотнее перехватывает ручку сумки. Светлая челка выбивается из-под так же накинутого на макушку капюшона. Он останавливается в одном шаге от вымокшего Бэкхёна. — О, Пак Чанёль собственной персоной, — зло сплёвывает Бэк, всё ещё подавляя желание зажевать горьковатый фильтр мерзопакостного винстона. Чанёль высокомерно приподнимает бровь и больше никак не реагирует. Бэкхёна опять начинает нести. Он чувствует ненормальную дрожь по всему телу, не от холода, не от высоты моста, а от... предвкушения? Это уже входит в привычку — не контролировать себя рядом с Паком. Нахуй лишаться тормозов. От этого гадко. — Обсуждаешь, значит, меня со своими друзьями? — он злится. Конечно, он злится. Обижается, стискивает мокрые губы и тяжело моргает такими же мокрыми ресницами. Только сейчас замечает, что лицо полностью замёрзло, рот едва слушается. Пак скрипит зубами и крепче сдавливает ручку своей долбаной сумки. Бэкхён видит побелевшие костяшки и злорадствует. Так мелко и по-детски, что становится ещё гаже. — Может, ты не только говоришь с ними обо мне? — голос предсказуемо скачет по невъебенной амплитуде, то вверх, то вниз. Срывается на вскрик: — может, ты и дрочишь на меня по ночам, а? — он размахивает руками, ударяясь тыльной стороной ладони о ржавый кусок перил: горло стискивает при взгляде на огромное пространство между ними и железнодорожными путями, — великий и ужасный Пак Чанёль, который перетрахал пол города! Может быть, просто обиженный жизнью пидор?! Чанёль застывает. Он неподвижен. Только глаза. Глаза... Огромные, чёрные, так близко, так близко, что... когда он успел оказаться так близко, чёрт возьми? — Ты ёбнулся? — глухим голосом прямо в переносицу. У Бэкхёна подкашиваются колени. А сердце отбивает чечётку от висков до ключиц. Он упирается поясницей в перила. — Или у тебя ПМС? — такого ледяного тона Бэк не слышал даже от Пака. До этого момента. Казалось, вся его мощная фигура переплавилась в жидкую ярость и тлела под редкими каплями дождя. Бэкхён соскальзывает взглядом вслед за задевшей щеку дождевой каплей. Та оставляет прозрачный тонкий след рядом с трепещущим от сдерживаемого гнева крылом носа. Молчит. Стоит с мокрым лбом и кончиком носа, не в силах произнести ни слова. Звуки пережевывают глотку заживо. В груди печёт так, будто сам Дьявол распаляет адскую печь над печенью. Вся злость сходит на нет, оставляя только. Как всегда ничего. Пак фыркает сквозь зубы и убирает руку, которой до крови сжимал перило рядом с бэкхёновским боком. Бесцветно роняет: — Да пошёл ты. И уходит. А Бэкхёну хочется спрыгнуть вниз. Он поворачивается лицом к высоте и садится на корточки, падая горячим лбом на просвет между прутьев ограды. Господи, какая же ты херня. Вас не устраивает собственная внешность? Друзья кладут на вас огромный болт, и вообще нихера не друзья? Всё идёт по пизде? Добро пожаловать в мир Бён Бэкхёна. Приятно вам сдохнуть здесь.