NRX

Подошвы ботинок стираются об асфальт с неприятным хлюпаньем по лужам. Чанёль успокаивает дыхание и спешит оказаться в тренажерном зале, чтобы выдавить на хрен из себя донельзя дебильную ситуацию. И поменьше промокнуть. Пластиковая дверь защелкивается за ним, а следом по тёплому холлу разносится звон голубых стеклянных шариков, подвешенных на расстоянии друг от друга. Такие всегда висят на входах куда-то. Всегда висят и всех бесят. Чанёля в особенности Дома, когда он ещё жил с родителями, у него были такие шарики на входе в комнату. Шарики перемежались с сиреневыми дельфинами и прозрачными ракушками. Чанёлю нравилась эта подвеска с растягивающейся спиралью, чтобы подпрыгивать вверх-вниз. Нравилась до тех пор, пока мать не запила, а отец не начал её избивать практически ежедневно. Этот звук, звук шариков и дельфинчиков, навсегда отпечатался в памяти как предвещание того, что сейчас в детскую комнату ворвётся растрёпанная, исхудавшая мать с фиолетовыми синяками под залитыми глазами, начнёт пьяно неприятно рыдать взахлёб и тихо говорить, что очень любит сына, а потом детские уши будут терзать истошная грязная ругань. Чанёлю было всего тринадцать, когда мать умерла, а подвеска над дверью замолкла навсегда. А теперь он вынужден был сглатывать вязкую горечь и запихивать куда подальше в задницу свои детские травмы, когда приходил в зал. В тренажерном зале он ощущал себя собой. Он чувствовал каждую голую мышцу и жар в ней после долгой упорной тренировки. Он дышал на износ, а потом расплавлялся под прохладными струями душа. Он на время отключал голову. И это помогало. Это помогало год, два. Он окончил школу, не почтив собственный выпускной присутствием: забрал такой себе аттестат на следующий день у администрации, поступил в университет соседнего городка и познакомился с парой китайцев. Но потом эта заёбанная озлобленность потребовала выход. И он заметил низенькую сгорбленную над книжкой фигурку какого-то придурка. Придурок оказался Бён Бэкхёном. И он просто притягивал. Одно его появление заставляло раздраженность клокотать в глотке. Чанёля буквально швыряло в его сторону, практически насильно. Он физически ощущал прочный крюк, вклиненный прямиком в пищевод, который тащил его. Чанёль говорил что-то. Каждый раз что-то говорил. Не контролируя, что именно. Слова сами выплёвывались из воспалённого мозга, а глаза жаждали увидеть поджавшиеся тонкие губы и белые сжатые кулаки. Единственный раз. Когда он увидел бэкхёновские слёзы. Такие настоящие, живые, горячие, прозрачные на тонких нижних ресницах. Это можно было охарактеризовать только как — экстаз. Чанёль не выспался. Он зачем-то ворочался с боку на бок всю ночь, думал обо всякой херне. Ловил носом остаточный запах смуглой расфуфыренной Сыльги, которую трахал до того, как услышал незнакомый и в то же время до боли узнаваемый стон за стеной. — Ты сегодня поздно, — Чанёль ловит расфокусировавшимся взглядом Ифаня, чтобы просто тупо кивнуть и скинуть сумку с плеча. Он сегодня поздно. Он просто устал. Он так устал на всю оставшуюся жизнь за каких-то восемь или десять часов. Ифань, развалившись, сидит на низкой лавочке в раздевалке, он весь в чёрном и снова с телефоном в руках. Смотрит на друга исподлобья, как будто ждёт, что тот что-нибудь скажет. Но Чанёль только резко расстёгивает молнию на сумке и такими же резкими ломанными движениями начинает переодеваться. Синие стены непривычно давят. Чанёль пытается всунуть руку в рукав футболки как вдруг: — Твою ж мать, — шипит он, морщась, и трясёт пораненной рукой. На ладони глубокие царапины с ржавой крошкой. Ифань вскидывает брови. — Ты где так? — кивает он на рану и кривит губы. Не наседка же, чтобы за аптечкой бежать и причитать, как Мать Тереза. — Дай перекись. Когда маленькая коричневая бутылочка оказывается у Чанёля в руках, а железная крышка в зубах, он с легкой подачи выливает на руку добрую половину мерзко пахнущего антисептика. Стискивает кулак, жмурится, материт всё и вся вполголоса со скоростью четыреста слов в минуту, пока перекись шипит на разодранной коже. В башке проносятся самые унизительные моменты его жизни, пока он поносит весь род лекарей до пятого колена, а заодно и тех, кто годами не красит мосты. Он выдыхает через горло последний раз и расслабляется, часто-часто моргая. Ладонь неприятно мокрая и воняет перекисью водорода. Но это можно терпеть. То, что терпеть получается с трудом, находится куда глубже. Куда глубже, под самой нижней парой рёбер. То, что терпеть обычно удаётся, а вот сегодня что-то не очень, — стоит перед ним с лаконично приподнятой бровью. И это Ифань, мать бы его так. Ифаню, наверняка, до смерти интересно, почему это Чанёль такой злой. Ифань вообще любопытный от природы. То ли от китайской, то ли от канадской. Хер разберёшь. — Ну, — многозначительно гудит Ифань, переставляя телефон на виброрежим. — Ну. Тупее ответа, чем повторение вопроса, придумать невозможно. Чанёль и не пытается изобрести велосипед. Ему просто хочется, дико хочется, чтобы весь грёбаный мир оставил его в покое. — С кем поцапался? — Ифань не выдерживает и всё-таки спрашивает ещё раз. И Чанёль знает, что тот спросит ещё, и ещё, и ещё. Будет каждый раз менять формулировку. Пока не дождётся ответа. И это тоже бесит. Он тяжело смотрит Ифаню в переносицу, поправляя резинку спортивных штанов. Тот иронично усмехается, сука такая. — Это то, о чём я думаю? — Смотря насколько я урод в твоих глазах. — Не так уж и сильно. Чанёль кривит рот в больной, на вид безразличной улыбке. Скулы сводит от нереальности происходящего. Фантомное ощущение злости, ставшее уже постоянным отголоском его самого. Он теряется в каких-то ебучих клубках ебучего тумана, плавающего перед опущенными веками. Он стискивает челюсти. Он зачем-то вспоминает приглушенный тонкой стеной стон. И то, как моментально кончает, упираясь нетрезвой брюнетке лбом в лоб. Как та сразу засыпает, стоит его члену оказаться вне её вагины. То, как он натягивает на всё ещё влажное тело первый попавшийся комок майки и влезает в старые джинсы. Какие-то двусмысленные фразы. Какие-то нелепые эмоции. А потом. Один взгляд на руки Бэкхёна. И ярость застилает зрачки акварельно-красным, разбавленным. Жгучим, как чистый спирт. И его тонкое бледное тело возле леденящей обшарпанной стены. Чанёль плохо помнит, что было дальше. Он очнулся в несвежем пододеяльнике в то время как само одеяло валялось в ногах и свисало с кровати, с мятым углом солоноватой ткани в зубах и затёкшими плечами. Грёбаный Бён Бэкхён испоганил ему без-мысленную ночь. Когда Чанёль трахается, он не думает. Когда он не думает, создается призрачное впечатление, что у него всё в порядке. Что отец не мудак, который сыну даже не позвонил ни разу за три года, что мама жива, и где-то у себя дома, в пригороде, варит грушевое варенье, что зубы не сводит от детской обиды на весь мир и совсем не хочется выть в голос. Совсем не хочется. Ифань убирает аптечку в шкафчик и обтирает ладони о бока в нетерпении. Смотрит на подвисшего Чанёля. Думает, что с ним что-то не так. Что-то конкретное. Ифань знает, что. Ифань вообще-то много чего знает, что ему и знать не положено. — Ситуация дестабилизации, — хмыкает он, ставя телефон на блокировку, — то есть... он, — оба по умолчанию понимают, кто такой он, — твой дес-та-би-ли-за-тор. — Дестабилизатор это винтовка из Fallout, если что, — мрачно на автомате отзывается Чанёль. Он не горит желанием развивать эту тему и, уж тем более, продолжать разговор. — Значит у меня херово со словообразованием, но смысл ты понял, — он произносит матерное слово на родном китайском, чтобы никакой случайный слушатель ненароком не подумал, что идеальный Ву Ифань матерится. Чанёль невесело усмехается этому. Запускает пятерню в вылинявше-серые волосы и трясёт головой. А внутри неё такой противный голосок, писклявый. Перетрахал пол города. Обиженный жизнью пидор. Кулак сам по себе со всей дури врезается в железную дверь шкафчика рядом. Кровь в сосудах кипит, буквально идёт пузырями. Кровь — горячая, живая. Совсем как слёзы у Бэкхёна. — Да что ж за хуйня-то, а, — рявкает скрипящим басом изо всех сил пытаясь не разжать кулак. Когда после удара расслабляешь руку, приходит обжигающая боль. Которая Чанёлю не нужна, — какого хуя он знает, что я что-то говорю о нём, — это уже даже не шипение и не голос — рык. Ифань невозмутим. Задумчиво вертит трубку в руках. — Ну, в принципе... — неуверенно начинает он и сходу ловит бурлящий, полный стальной опасности, взгляд Чанёля; жуёт красивые полные губы и продолжает: — Тао мог сказать. У Чанёля только и получается, что сипло выдавить из себя сквозь зубы: — Тао? — будто не веря в происходящее. Всё ещё не веря. Отрицая. — Они вроде как общаются. Это ёбаный край. Выстрелите ему в голову. Чанёль думает о ценах на машины, о прогнозе в утренних новостях (звук на телевизоре в кухне убран на минимум, чтобы не раздражать слух и не ебать по башке), о бездомных собаках и филантропах. Совсем не о том, что Тао, блядский Хуан Цзытао, который за всю жизнь не научился не пиздеть, знает о Чанёле слишком много, чтобы подпускать его к Бэкхёну. Он подходит к Ифаню, задерживая взгляд на золотых кудряшках: — Научи своего Тао держать язык за зубами, — шепотом. Густым, грудным, деревянным, — пока они у него есть. — А ты, — Ифань даже не усмехается, а фыркает, как кот, — держи свою сучку на расстоянии. Раз так боишься. Если ты понимаешь о чём я. Он заканчивает фразу в тон Чанёлю. Зрительный диалог длится не более пяти секунд, а потом Ифань щурится в светло-синий потолок и уходит к штангам. Чанёль ещё долго переваривает услышанное. Следующий день кубарем скатывается в ебеня, уступая место понедельнику. Сквозь кучные тучи пробиваются солнечные лучи, и можно даже сказать, что вставать намного легче. Солнце светит прямо Чанёлю в лицо, заставляя лениво перекатываться со спины на живот и обратно, пока окончательно не проснёшься. Чанёль, живя на третьем этаже, редко смотрел в окно. Он знал по факту, что видно вокзал, но не смотрел. Из кухни вид открывался такой же, поэтому был закрыт жалюзи. Видимость открытого пространства рядом со своей жилплощадью вызывала если не страх, то ноющее чувство под ложечкой точно. Он целое утро пытался отыскать самое лучшее сочетание кофты и джинс по версии сегодняшнего дня, пока не остановился на чисто-чёрном комплекте. И не сказать ведь, что девяносто процентов шкафа — это только чёрная одежда. Чанёль понял, насколько херово с точки зрения символизма оделся, только когда в столовой института на первом этаже увидел Бэкхёна. Сюрреализм какой-то, не иначе. Тот сидел с самым непроницаемым лицом и бурыми кругами под глазами, ловя солнечных зайчиков белоснежным свитером; пялился в открытый картонный стакан с кофе. Смотрел так кисло, будто кофе совершенно без сахара. Крутил стакан в длинных и очень худых пальцах. Чанёль только сейчас. Только, блядь, сейчас. Понял насколько же Бэкхён похудел. Его колени в светло-голубом дениме, настолько острые скулы, что просвечивают кости, губы ещё тоньше и ещё серее. Все насквозь сгрызенные. И стакан. Блядов кофейный стакан, самый большой, и ни грамма еды. Чанёль сощурился, прикусив внутреннюю сторону нижней губы. Уже внутренне ощупал со всех сторон это знакомое покалывание в кончиках пальцев и языка. Уже готов был подняться на гудящие стопы ног. Но Бэкхён встал раньше. И всё бы ничего, если бы сразу после того, как встать, он не выронил стакан из резко посиневшей руки (а может, Чанёлю только привиделось с перепугу) и не... Секунда. Одна секунда, прежде чем Чанёль поймёт, что подхватился с места. Две, чтобы осознать бешено колотящееся в глотке сердце. Три, чтобы ощутить жёсткие русые волосы между своих пальцев. И долбаная прорва времени, чтобы застыть камнем с резко потерявшим сознание Бэкхёном на руках. Чанёль в ступоре. Бэкхён в обмороке. Вся столовая сбегается на шум и на опрокинутый стул (рядом Тао, хлопает Бэкхёна по белой щеке, а Чанёль так некстати видит крохотную родинку под нижним веком). Кто-то бежит за медсестрой, а девушки просто визжат и причитают. Проходит куча секунд, прежде чем Бэкхёну в лицо пихают ватку с нашатырём, а Чанёль так и сидит замеревшим ожиданием. И только дыхание. Только дыхание. Его, блядь, нет совсем! Чтобы это понять Чанёлю достаточно вдохнуть во все сжавшиеся в спазме лёгкие в тот момент, когда Бэкхён нечётко мажет верхними ресницами о нижние. Он не чувствует рук по локоть. Он чувствует только туго сокращающиеся от солнечного света зрачки на уровне своего локтя. Радужка светлая-светлая, почти чайная. В Бэкхёна вливают что-то пахнущее почти как кофе со сливками, как что-то жутко-сладкое. Зачем-то. А потом он перестаёт ощущать тяжесть тонких лопаток, передавливающих вены на предплечье и замечает затравленный взгляд прямо в своё лицо. Бэкхён вскакивает, пошатываясь, изо всех сил стараясь не краснеть и, наверняка, не чувствовать себя жалким, отпихивает настойчивую девичью руку со сладким напитком, на мгновение всматривается в до смерти перепуганного, но больше с виду в чём-то виноватого Тао. И уходит из столовой. Узкая спина, затянутая в мягкий белоснежный свитер, в неярком свете солнца это всё, что видит Чанёль, пока поднимается на ноги. Хочется догнать. Хочется остановить. Хочется впечатать со всей силы в стену виском. Заорать в лицо: ты, мать твою, дебил или как? Или как. Уже тише. Чанёлю внутри себя совсем не тихо, что-то внутри него орёт и рвёт его на части. Пока он отряхивает чёрные колени джинс, подхватывает портфель, переглядывается с Ифанем, у которого выпрямленные и налаченные волосы зализаны назад, и которому, кажется, вообще похуй на ситуацию в целом, потому что он сидит далеко, закинув ногу на ногу, в наушниках, и читает что-то на планшете. Чанёль кивает ему в знак приветствия и видит лёгкую обеспокоенность в тёмных блестящих глазах, когда Ифань окидывает его взглядом с головы до длинных ног. Горловина кофты начинает душить, а лямка рюкзака врезаться в плечо, и Чанёль идёт в первый же попавшийся сортир, чтобы... Чтобы, судя по всему, увидеть там Бэкхёна, видимость которого ограничивалась костлявой рукой на столбе с выемкой замка первой кабинки, нижней резинкой свитера и ногами. Видимо, он держался за кабинку, чтобы не свалиться лицом в унитаз, пока блевал: эти ужасные звуки рвотных позывов резанули по вискам тройным лезвием, и Чанёль придушенно сглотнул, перехватывая лямку рюкзака сильнее. Он сморщился, но только сильнее вкрутил пятки в местами разбитый кафель, не ушел. Бэкхён вывалился в проход минутой позже: с влажными сосульками слипшихся от пота волос на мокром лбу и влажными красными губами. Судорожно ухватился побелевшими фалангами пальцев за то место, на которое только что опирался, чтобы не упасть. Смотреть на него было странно. Никаких других эмоций Чанёль не испытывал. Ни злорадства, ни отвращения, ни желания помочь. Ему было вполне комфортно стоять около двери с лямкой в пораненной ладони и со сжатым в полоску ртом. — Ну и нахуй ты здесь, — хрипло булькает Бэкхён, косо поглядывая на него, пока включает кран. И в тот же момент разворачивается обратно, чтобы в очередной раз вывернуть желудок в толчок. Чанёль глубоко вдыхает и опирается плечом о белую кафельную стену: на ней кафель мельче, чем на полу, более гладкий, глянцевый. Чанёль слышит разбитый стон. Чанёль всё ещё ничего не испытывает. Его как будто высосали, вынули что-то. Этот стон по вибрации под кожей напоминает стеклянные подвески. От этого становится самому тошно. Он смотрит на линию хребта, выпирающую сквозь белые крупные петли, наверное, стопроцентная шерсть, свитер без узоров. Единственные узоры на нём — это выступающие позвонки. Выглядит паршиво, надо сказать. Чанёлю совсем не нравятся анорексички, и... Он не успевает додумать свою разгромную мысль, потому что Бэкхён усаживается задницей прямо на пол, прямо в общественном туалете института, и прямо опирается ладошкой о тот же пол рядом с собой. Откидывает голову назад и закрывает глаза. Совсем уже похер, что Чанёль в паре метров от него. Он тяжело дышит. Слишком тяжело для такой субтильной конституции. Прямо на износ. Чанёль видит его сумку в нескольких шагах. И подходит ближе. Бэкхён раскрывает красные, воспалившиеся глаза, совсем на немного, как полумесяцы. С неприязнью смотрит на Чанёля. Он всегда на него так смотрит. Вокруг радужки плотная сеть капилляров. Кожа серая, как смерть. Вся шея в полосах жил и костей. Руки трясутся. — Нравится? Интонация, как и сам вопрос, загнанная, почти неживая. Как будто Бэкхён жертва, которую вот-вот. Которую вот-вот, а она ещё плюётся ядом. — А должно? — щурится Чанёль. Он не понимает ни текста, ни смысла. Он уже нихера не понимает. Бэкхён вздыхает: — Не знаю, — и кряхтя пытается встать. Пытается пригладить волосы и поправить свитер, — наверное, да. Ты же постоянно указываешь мне на моё место, — он произносит эти слова театрально и пафосно, аж самому оскомина дёсны натирает, а потом уже тихо и серьёзно продолжает: — разве оно не на грязном полу у твоих ног? И тишина. Вакуумная. Страшная. Тяжелая. Потому что Чанёль не знает, что ответить. У него в голове вата, и он не может понять, когда рванёт спусковой крючок, и он перестанет себя сдерживать. Ситуация дестабилизации. Чертовски верно, как ни крути. Чанёль пытается вдуматься, зацепиться хоть за одну мизерную мысль в голове, но нихера. Только нарастающий гул. Виски начинают пульсировать, как бешеные. Он на секунду хмурит брови и... Да пошло оно всё в пизду. Один шаг. Бэкхён вскидывается, приоткрывая рот в испуге; мягкая вязаная ткань под задеревеневшими пальцами, кислый запах рвоты, фиолетовая кожа под нижними веками, едва заметная родинка. Дестабилизатор, блять. Один вдох. И Чанёль ощущает свой рот, плотно сжавший чужие горькие губы. Только один. Решающий. И начинается ад. Это херово адское месилово в грудине, сжигающее голову по самую шею, до самого горла. Чанёль въедается в размягченные слюной, но всё равно острые от подсохшей ободранной кожи губы так сильно, что на секунду теряет равновесие, прибивая широкую ладонь с гулким стуком о стенку кабинки рядом с макушкой Бэкхёна. И теперь пульсируют не только виски, он сам, весь Чанёль от темечка до пяток, превращается в одну сплошную аорту готовую вот-вот разорваться от мощного кровотока. Ещё чуть-чуть и его разорвёт на лохмотья. Порвёт как переполненную грелку. Всё заканчивается в секунду. Тонким шевелением бэкхёновских губ. Чанёль отталкивается ладонью от стены, дыша полной грудью так, что рёбра скрипят. Внутри него снова бездна. Закрученный ураган. — Даже не буду спрашивать, что за ебень с тобой происходит, — тихо выговаривает Бэкхён. — Аналогично. Один:один, блять. Чанёль не знает, что это такое. Бэкхён скривляет уголок рта, словно вспомнил кое-что: — Теперь тебе придётся прополоскать рот с мылом, — он щерится и блюёт саркастичной ухмылкой. Но глаза всё равно блестят. — Это точно. Ещё один лаконичный ответ. Они стоят друг напротив друга, пока Чанёль не успокаивает своё подреберное и перестаёт ощущать похолодевшие кончики трясущихся пальцев. Он подходит к раковине: вода всё это время лилась из незакрытого крана — такое расточительство. Набирает в ковш ладоней побольше и прикладывает о горящее лицо. Долго-долго жмурится, пока не чувствует лёгкий толчок в плечо: Бэкхён даёт ему бумажную салфетку. Чанёль, будто в замедленной съемке, берёт её в руку и так же показательно медленно вытирает рот и подбородок. Они смотрят друг другу в глаза. Так опасно и... голо. Обнаженное оружие в действии. С лица Бэкхёна не сходит застывшая ухмылка. Он говорит: — А знаешь, что самое классное? — не дожидается ответа, не дожидается вообще какой-либо реакции, потому что Чанёль снова замер. Как в столовой, с ним самим без сознания на руках; своеобразный транс. Бэкхён говорит: — Самое охуительно-классное, Пак, — выплёвывает его фамилию, как слизь изо рта, — что я оказался прав. Помнишь детскую поговорку: "Кто обзывается, тот сам так называется"? Это про тебя. Он кривится и, сгребая сумку с пола, попутно запихивая в неё пачку салфеток, уходит из туалета. Это про тебя. Это, твою мать, про тебя. Это ёбаный ад. Но если ты уже идёшь по нему — продолжай идти.