Девять кругов Ада

Сэм похож на живой труп. Это для Дина не просто красивое сравнение. Брат не ест, пока не запихнешь ему хот-дог прямо в руку, при этом выдав хорошую затрещину, не спит почти, каждые полчаса вскакивая от одному ему ведомых кошмаров, не говорит ни о чем, кроме поиска отца и работы. Самое ужасное, Дин не может, как в старые добрые времена, напоить Сэма и вытрясти из него душу, потому что от пива брат уже не пьянеет, а виски игнорирует так же, как виски всю жизнь игнорировало его. И Дина это просто уничтожает. Он и думать забыл о своих старых фантазиях о брате: на смену им пришла тревога и беспокойство за его жизнь и его состояние. Сэм стал просто неузнаваемо оторванным на охоте, лез на рожон, раздражался до одури всякий раз, когда след отца обрывался, принося им новое дело. И молчал о своей боли. После охоты на вендиго Дин не выдержал: — Есть разговор. — О чем? — вздохнул Сэм. — О том, что мы опять потеряли след отца? О том, что вытащили сегодня задницы нескольких человек и умудрились ласты не склеить? О том, что неплохо бы вылакать пару бутылок виски и снять девочек, дабы отпраздновать наше чудесное воссоединение и непревзойденную командную работу? Дин даже забыл, что хотел сказать. Сэм, конечно, остался тем еще занудой, но он никогда не выплескивал на брата столько желчи в одной фразе. Так, словно тот был виноват во всех бедах, случившихся с Винчестером-младшим. Он надавил на тормоз так резко, что Сэма немного подкинуло, и он поморщился от боли в отбитых ребрах: — Что опять? — Не могу больше так! — прошипел Дин. — Не могу на тебя такого смотреть! Ты смерти ищешь? — С чего ты взял? — Сэм потер ноющую грудь и устало посмотрел на Дина. Тот не нашел во взгляде ненависти к себе или обвинения. Просто в покрасневших от недосыпа глазах плескалась усталость вперемешку с болью и виной. — Сэм, — взяв себя в руки, он начал как можно мягче, — ты сам не свой. Ты не спишь, ты не контролируешь свою ненависть и ярость на охоте. Это добьет тебя, и я не могу больше на это смотреть. — Отвернись, — усмехнулся брат, надеясь перевести серьезную беседу, скребущую по и так разодранной душе, в шутку. — Я не знаю, как тебе помочь, я не знаю, что у тебя творится в башке, ты не говоришь со мной, Сэмми… я прошу, поговори со мной! Видно же, что тебя мучает не только смерть Джессики, есть что-то еще. Я не смогу помочь в том, о чем не знаю! — Дин еле справился с дрожью в голосе, потому что смотреть на Сэма в этот момент больно до слез: парень побледнел, лицо стало похоже на застывшую маску из воска, лишь дрожащие губы выдавали его волнение. А потом Сэм просто вышел из машины и направился в сторону небольшого леса, растущего по обеим сторонам обочины. Дин тут же выскочил за ним и остановился, не дойдя до брата нескольких шагов. Впервые он не знал, как подступиться к Сэму, как заставить быть с собой откровенным, и в очередной раз пожалел, что тогда, четыре с половиной года назад, оттолкнул его. Если бы не оттолкнул, все было бы иначе, они бы так не мучились. Сэм бы так не страдал… — Сэм, я… — начал он, запнувшись на самом начале фразы, не зная, как продолжить. — А с чего ты взял, Дин, что можешь мне помочь? — голос Сэма звучал на удивление ровно, но Дин знал, какая буря скрывается за этим тоном. Брат, он ведь как отец: лучше бы орал, потому что когда он говорит тихо, это и есть самое жуткое проявление гнева. Уж это Винчестер знал прекрасно и замер, ожидая продолжения фразы, которое тут же последовало: — Наш последний откровенный разговор, Дин, закончился синяками на моей роже и твоими проклятьями, а потому, извини, никаких больше исповедей. Я уже не сопливый подросток, и могу сам усмирить своих тараканов. Но чтобы ты не надел на меня памперс, пеленая, как мать-наседка, я обещаю, что впредь буду действовать осмотрительнее. Мы договорились? Из всей тирады Сэма Дин понял только одну вещь — брата он потерял не сейчас, а четыре года назад. *** Сэм сдержал свое обещание и превратился назад в дотошного спокойного ботаника, и все стало почти как прежде. Почти, потому что Дин каждую ночь боролся с желанием залезть в кровать брата и крепко прижать того к себе, пока он ворочается и кричит, пойманный в плен очередного кошмара, хотел обнять всякий раз, когда видел этот убитый взгляд, хотел разделить с ним его боль, принять большую ее часть на себя. Но Сэм не подпускает, шарахаясь от его прикосновений, как от домогательств прокаженного, и Дин просто тонет вместе с ним, не зная, как помочь. Сэм молчит о том, почему стал жертвой Кровавой Мэри, молчит о своих кошмарах, пока в один ужасный день ему не снится их дом, и ему приходится рассказать Дину все о своих снах, которые и не кошмары вовсе, а видения — предвестники будущих бед и смертей. Дин напуган до чертиков, не знает, куда себя деть, когда входит туда, где ожило его самое страшное и больное воспоминание — мать, сгорающая на потолке. Теперь их старый дом не нес ни запаха гари, ни обугленных стен, но все равно оставался рваной раной в душе Дина, только ради брата он готов их разбередить. И Сэм оказывается прав — его видения не обманули, и благодаря им Винчестер-старший вновь смог увидеть мать хоть на пару минут. Они уезжают из Лоуренса в раздрае: Миссури Мосли не смогла ничего им сказать о природе способностей Сэма, поняв лишь, что они чужеродны, темны и опасны, и Дин дает себе слово защищать брата, что бы ни случилось, не позволить ему себя погубить, не дать сойти с ума. Но жизнь вносит свои коррективы. Плевая охота на похитителя детей — осатаневшего ведьмака, наложившего на себя заклятие защиты от всех известных видов оружия, но забывшего про достижения цивилизации. Заклятие не уберегало тварь от радиации и электричества. Соорудить оружие, стреляющее электрическим зарядом, для бывалых охотников стало делом техники, а уж завалить сумасшедшего старика, жрущего на обед и завтрак маленьких детей, и вовсе. Но парни не учли одного: после дождя в полуразвалившемся доме стояли лужи, а вода — прекрасный проводник электричества. Когда Сэм побежал вон из подвала, вытаскивая детей, а Дин остался один на один с врагом, схватка состоялась в такой вот небольшой луже, от которой было много проблем: Дин, не думая о последствиях для себя, выстрелил, тут же чувствуя, как его тело прошивают электрические заряды. Перед глазами заплясали звездочки, а в груди все разорвалось дикой болью. Он пришел в себя уже на руках Сэма, вносящего его в больницу. Последнее, что он запомнил, совершенно безумные от страха глаза брата, который просто не мог потерять и его тоже. От наркоза болит голова, состояние паршивое, и в таком состоянии он проведет свои последние две недели. Ирония: ему двадцать семь, его самый родной человек в кои-то веки рядом с ним, а Дину осталось гребаных две недели! Когда в палату вошел Сэм, сердце Дина сделало кульбит, словно сейчас случится второй инфаркт, но этого не произошло. Он даже смог шутить про свою грядущую кончину, улыбаться и подбадривать Сэма, но в мыслях крутилось лишь одно: «Отец неизвестно где, я — одной ногой в могиле… как он один? Как Сэм останется один?!» И это убивало хуже изношенной сердечной мышцы. Через неделю лежания в больнице, довольствуясь визитами брата в положенные для посещения часы, Дин не выдержал и сбежал. Добраться до мотеля в его состоянии было подвигом, но удивленный возглас брата, до одури волнующегося за его жизнь, напуганный взгляд и теплые руки, подхватившие Дина сразу на пороге, того стоили. Сэм уложил брата на одну из широких кроватей номера: даже зная, что Дин не должен был выйти из больницы, Сэм взял двухместный номер, просто веря. Веря, что Дин выкарабкается. За эту неделю он обзвонил всех, кого мог достать, оставил отцу тысячу сообщений и заново его возненавидел, потому что тот не ответил ни на одно из них. Ладно, Сэм его бросил и не заслужил звонка, но Дин-то при чем? Дин же всегда был неофициальным главой их сумасшедшей семьи, всегда сглаживал конфликты, поддерживал отца, поддерживал Сэма, пытался склеить осколки разбитых после общих ссор отношений и заботился-заботился-заботился…, а теперь его нужно склеивать, его поддерживать, так где, Люцифер его дери, носит отца?! И младший Винчестер был готов убивать от раздирающей его боли и тревоги за жизнь самого родного человека, когда один из друзей отца позвонил и дал адрес легендарного чудотворца. А через пять минут после того разговора пришел Дин, что-то говоря о несимпатичных медсестрах, лица которых его угнетали, и лучше он умрет в мотеле, любуясь на кислую мину братца. В своем репертуаре. Уже темнело, но Сэм все еще сидел в сети и на телефоне, ища для них План Б, если не сработает План А, и План С, если не сработает вообще ни черта. Дин смотрел на его сосредоточенное лицо, думая, что умрет, и между ними останется столько всего… недосказанного, утаенного. И от этого снова больно. Кажется уже, что боль постоянный спутник их жизни, и надо бы радоваться, что он скоро упокоится с миром. Дин уже не первый день думал о необходимости откровенного разговора с братом, поэтому и сбежал, и вот Сэм огорошил его надеждой. Призрачной, но надеждой, в которую Дин не верил. И он решился: — Сэмми, иди сюда? Мне тяжеловато говорить громко… — Да, Дин, конечно! - Сэм, откидывая в сторону записную книжку, мягко приземлился на краешек кровати. — Что ты хотел? — Поговорить, Сэм. Я хотел поговорить. — Почему это звучит, как прощание? Ты мне завещание собрался диктовать? — нервно улыбнулся брат. — Я не об этом. Я о другом. Рыжик, ты помнишь, почему свалил в Стэнфорд? Тема была неожиданной, и Сэм вздрогнул. Конечно, он помнил! Никогда не забудет той пощечины за свою откровенность, никогда не забудет попыток похоронить эти чувства и никогда не откажется от них. После смерти Джесс, находясь с Дином каждую минуту, он однажды поймал себя на мысли, что заново в него влюбляется: в голос, глаза, дурацкие шутки, непогрешимую веру в свое дело и заботу о брате-зануде. Да, он никогда не скажет ему об этом, но Сэм любит, как и прежде. Веселая блондинка не выжгла из его сердца дважды греховную страсть. — Дин, я помню, но это же в прошлом… к чему сейчас этот вопрос? — дрогнувшим голосом спросил он, и Дин все понял. Не в прошлом. Ни для одного из них. — Я должен попросить прощение, Сэм, — прошептал он. — За что? За то, что твой брат — извращенец? Дин, перестань! — попросил Сэм, глядя ему в глаза и видя в них что-то незнакомое. — Выслушай меня, хорошо? Если сейчас не скажу, это уйдет со мной в могилу. Но я хочу, чтобы ты знал, — Дин говорил запальчиво, словно опасаясь, что смелость его кончится раньше логического завершения этого разговора, — я хочу, чтобы ты знал: никогда у меня не было никого дороже, чем ты, никто не значил для меня так много, даже отец, с того самого дня, как я вынес тебя из огня. То, что пришлось рано повзрослеть… я никогда не винил тебя в этом, просто благодарил судьбу, что ты есть! — Сэм не перебивал. — А потом кое-что случилось. Тебе было шестнадцать, и ты стал превращаться в очень красивого парня из щуплого мальчишки. Видит Бог, я не смотрел до этого на парней, и тут стал замечать, что смотрю на тебя иначе. С интересом. С желанием. Два года я все это душил в себе, и тут твое признание… мне радоваться надо было, а я испугался. Испугался того, что у тебя это пройдет, и наши братские отношения развалятся, боялся отца, который мог что-то понять, боялся себя. Все эти стереотипы, табу, которые в нашей жизни охотников не стоят ничего. Но я испугался. — Дин, — Сэм чувствовал, что голос пропадает, а потому даже не говорил — сипел, — почему сейчас? Почему ты говоришь это сейчас? — Знаешь, у тебя была Джесс, ты прав, это прошлое, но я не хочу умереть, не сказав тебе, что никогда не считал тебя больным извращенцем и никогда не презирал. Хотя это очень эгоистично. Черт, я просто не думал… — В нашей сумасшедшей семейке все немного эгоисты, — улыбнулся Сэм. — Давай спать, завтра в дорогу. Тебе надо набраться сил. Он хотел встать, но почувствовал, как Дин осторожно схватил его за рукав. Кажется, к ним на мгновение вернулась способность понимать друг друга без слов, потому что Сэм, вместо того, чтобы уйти на свою кровать, лег рядом с Дином, обнял его и позволил устроить голову на своей груди. — Я люблю тебя, братишка, — прошептал Дин, почувствовав, как сильные руки его Рыжика обняли после этих слов чуть крепче, чем положено обнимать брату. *** Дин выжил, выкарабкался из той передряги. О разговоре своем братья старались не вспоминать, ведь тогда это было прощание, но неловкость нарастала. Цена жизни Дина оказалась высока, но это быстро стало не важно, потому что дело вокруг дара Сэма приобрело опасный оборот: видения становились все сильнее и были все более болезненными, отец не появлялся, только позвонил, став для братьев яблоком раздора, и хорошо, что Сэм отходчивый. Иначе бы до инфаркта дело не дошло, и Дина слопало яблочное божество. К счастью, пронесло. Но в один день все снова встало с ног на голову: отец нашел их, рассказал правду, рассказал о демоне и кольте, предложил охотиться вместе, вот только братья даже не успели порадоваться воссоединению семьи, как их разлучили снова. Авария должна была отнять жизнь снова попавшего под удар Дина, но Джон рассудил иначе, ведь его сын не заслужил такой смерти… только не во имя мести. И кто, как не он, убережет Сэма от уготованной ему Азазелем судьбы? Это было больно, но не предупредить Дина Джон не смог: — Дин, способности твоего брата… они опасны. Ты должен защищать его даже от него самого. Но если не сможешь… — Что, отец? — Дин напрягся каждой клеточкой своего существа. — Ты должен будешь его убить! — Папа, нет! Я не смогу… — Если до этого дойдет, это будет не твой брат. Прозвучало как приговор. Дину. *** Одержимость. Дин отчего-то надеялся, что с охотниками эта хрень не случится, они же всегда начеку. Но когда Сэм пропадает на неделю, возвращаясь с провалами в памяти и окровавленными руками, впервые за последнее время пугается всерьез. Сначала они расследуют дело, но потом демону в теле брата надоедает играть, и тогда начинается самое интересное: демон выворачивает их любовь наизнанку, опошляя ее до крайней степени, говоря, как Сэм хотел бы быть оттраханным Дином, и как у самого Дина стоит всякий раз, как Сэм выходит из душа. Он с наслаждением описывает такие сексуальные позы, каких даже в Камасутре нет, и наигранно возбужденно стонет. Бобби краснеет, поливая демона святой водой, а Дин до кровавых полос на ладонях вжимает в них ногти, стараясь не сорваться на крик: он любит брата! Больше жизни любит, но то, что они хотят друг друга, не касается какого-то вшивого демона — это их личное, потаенное, долго скрываемое друг от друга, выстраданное, и глумиться над этими чувствами, называя их банальным трахом, жестоко. Демоны жестоки, еще раз убеждается Винчестер-старший. Когда они вытаскивают Сэма, тот избегает смотреть в глаза Бобби и Дину тоже, звонит Джо, умоляя простить, и та, конечно, прощает — знает же, что перед нею был не тот милый парень с по-детски наивными глазами и красивой улыбкой. Бобби дает им напутствие, провожая как родных детей, и они, немного оправившись, едут на очередную охоту и селятся в привычном дешевом мотеле. Напряжение между ними растет со скоростью звука после того, как демон высказал вслух все их желания, и Дин не придумывает ничего лучше, как принести бутылку виски в номер и поделить это сокровище на двоих. Дело не клеилось, и Сэм обреченно кивнул: Дин не оставит его в покое, пока они не налакаются в сопли. Когда бутылка подошла к концу, Винчестер-старший, придвинувшись к брату особенно близко, наконец, решился: — Тот демон лгал? — О чем и какой демон? — не понял его Сэм. — Тот демон, что вселился в тебя, солгал о твоем желании, чтобы я… — Дин не знал, как подобрать слова. — Ты о том, хочу ли я переспать с тобой? — покраснел Сэм еще сильнее, чем от выпитого. Он помнил, что говорила та тварь его устами — кристально-чистую правду, кое-где добавляя знания из своего богатого сексуального опыта. И Сэму нравилось, то, что демон говорил. - Да, Дин. Это правда. Почти все. — А что же из этого ложь? — Я хочу тебя, но не настолько пошло и грязно. Я хочу тебя, как хотят своего любимого человека. А теперь дай мне в морду, и давай спать. Или научи меня уже не выкладывать тебе всю свою подноготную под градусом! — Сэм попытался встать с кровати, на которой они с Дином валялись, чтобы перебраться на соседнюю, но тот обхватил его руками за талию, роняя обратно на старые мотельные простыни и осторожно нависая сверху: — Сэм, я больше не могу. И тем более не могу сдержаться, зная, что ты хочешь того же! — и поцеловал. Поцеловал так, как не целовал ни одну из своих женщин, даже Кэсси, обнимал так, будто Сэма сейчас отнимут, и он никогда больше не увидит брата. Сдергивал с него футболку, изнывая от желания прикоснуться губами к каждой клеточке любимого тела, и прикоснуться так, чтобы любая мимолетная ласка искрой дошла до родной души. И они доходили. Сэм забыл, на какой он планете, и просто зеркально повторял действия брата: целовал, ласкал, раздевал, вжимался в него, словно пытаясь врасти и стать с Дином одним целым. Всхлипывая, стонал, когда Дин подготавливал его, вскрикнул, когда тот вошел, и вскоре зашелся стонами. Ни Дженк, ни Джесс, ни девочка или мальчик на одну ночь не заменят этого — единения душ и тел, когда кажется, что ближе уже нельзя, глубже уже нельзя, любить сильнее нельзя… Потом, лежа в обнимку на одной кровати, они не станут даже думать, что сделали ошибку. Как может быть ошибкой то, что сделало их духовную связь еще прочнее, их союз — еще крепче? Они были счастливы, а ночью Сэма настиг новый кошмар. Ему снился заброшенный город, в котором собрались незнакомые люди. Среди них он узнал Энди и Эву. Он видел себя словно со стороны, видел демонов, видел Эву, пытающуюся его убить и увидел свою смерть от руки Джейка — солдата с невероятной силой. А он-то наивно полагал, что вырубил его надолго. Сон должен был оборваться, но этого не случилось. Он видел, как воет раненным зверем над его бездыханным телом Дин, как он не ест и лишь хлещет виски над его трупом, обреченно шепча: — Что же мне теперь делать, Сэмми? Я должен был тебя беречь и не справился! Что мне делать? Потом он что-то решает, находит старую коробку, собирает туда ингредиенты для вызова демона, и Сэм понимает. Он кричит беззвучно: — Дин, нет! Не смей! — но тот Дин, из сна, его не слышит, зато настоящий Дин тут же вскакивает на постели от криков и не может разбудить брата: у него почти паника, у Сэма — тоже. Он видит, как Дин заключает сделку в обмен на его жизнь, но получает лишь жалкий год! Разве Сэм этого стоит? Нет… И потом он будто просыпается во сне — сделка сработала. Они узнают о планах Азазеля, едут к Вратам Ада, но не успевают — Демон их открыл. Сэм без жалости спускает в идиота-Джейка всю обойму и боится своей жестокости. Начинается заварушка, кольт у них, но Азазель силен. И в миг, когда кажется, что все потеряно, появляется душа отца, удерживает демона и позволяет Дину сделать контрольный выстрел. Но сотни демонов на свободе. В видении всплывают два лица — Руби и Лилит. Сэм видит, что Руби захочет его использовать для убийства Лилит, прикрываясь благими намерениями, но знает ясно, как божий день, что та лжет: Дину она не поможет, Дина раздерут Адские Псы. Видеть смерть брата невыносимо, но еще более невыносимо видеть презрение в родных глазах, когда по вине Сэма Люцифер выйдет из своей темницы, и начнется Апокалипсис. Дин уже полчаса не может разбудить брата, а тот словно кино смотрит о своей судьбе. И когда Сэм открывает глаза, то уже знает, что его ждет. Все можно переиграть. Джейк все равно умрет. Какая разница, проживет он лишних два дня или нет? А Дин сбережет свою душу и сбережет его от геройства и попыток убить ту, которая является ключом к началу Апокалипсиса. Сэм никогда не забудет, что является последней печатью к Клетке: его непроходимая тупость и самонадеянность. И Сэм уже знает, как он поступит в городе призраков. Рука не дрогнет, потому что на кону душа и жизнь Дина. А за него он уничтожит и Ад, и Рай, если понадобится. Это младший понимает, как никогда.