broken

Ещё через день, когда за спиной остаётся пять часов, пять из ста тридцати двух, Микки узнает, что у него есть ещё одна обязанность, связанная с Йеном, – его нужно купать в душе. Он не может с этим смириться и говорит медсестричке: – Вот уж нахуй. И ещё долго орёт, пугая пациентов. Ему выдают свежее полотенце, одежду, мочалку и тюбик шампуня. Мик выкуривает сигарету, тяжело глядя на рыжую мумию. – Ну, ладно, Галлагер, подъём! Сегодня у тебя банный день! – говорит он, резко поднявшись с койки, но какое-то время ещё просто стоит. Когда становится понятно, что новость нисколько не стронула Йена, Мик тихонько рычит. – Ла-адно. И, изловчившись, он поднимает безвольное тело на руки. Оно оказывается лёгким. – Знаешь, если ты будешь так постоянно лежать, то все твои мышцы, которые ты накачал там у себя на курсах, станут вялыми, как у старикана. Сколько раз ты там отжимался, а? Хуй потом сможешь хотя бы раз. Микки говорит и говорит, только бы отвлечься от того, что в шею ему сопит рыжая голова. Она лежит у него не плече и могла бы, приличия ради, не сопеть. Мик бы и под пытками не объяснил, почему у него от каждого тёплого выдоха ползут вниз по телу мурашки. В ванной он устанавливает Галлагера у стены и идёт разводить воду, а когда возвращается, рыжий уже лежит на полу, свёрнутый калачиком. – Иисусе, Йен… Ты уже ж, блядь, стоять даже не можешь. Микки совершенно не представляет, как будет делать это, и его не то, чтобы пугает, а даже смущает мысль, что ему нужно помыть Йена буквально везде, то есть прямо во всех местах. Он снова устанавливает тело и выпутывает его из простыни. Йен тощий, и долговязый, и тёплый. Приходится стянуть с него штаны и бельё тоже. – Ты вообще себе представляешь, что сейчас происходит? – он подводит Йена под струю воды, и горячие капли стекают по его белому телу. – Я тут, блядь, принимаю с тобой душ. Если б ты был говорящим, пришлось бы вырвать тебе язык из башки. Струя из воды небольшая, и Микки старается стоять за её пределами, чтобы не намокнуть. Он закатывает рукава тесного белого халата и мылит мочалку. Но стоит только коснуться ею спины рыжего, как тот скукоживается и бормочет: – Оставь меня, я хочу уйти… А потом разворачивается и вляпывается всем своим мокрым телом в Микки, пытаясь его обойти. Его руки сцеплены на груди, будто он просит объятий, и Милковичу кажется, что это уже, господибоже, слишком. Он совершенно не может определить, когда перешёл ту грань, до которой испытывал к Йену ломающую жалость, а после – возбудился, стоя с ним в душе. – Пожалуйста, Йен… – выдыхает Мик, чуть прикрыв глаза. – Потерпи немного, а потом я верну тебя обратно. Он понимает, что это ненормально – хотеть поломанного мальчика с биполярным расстройством, хотя уже очевидно, что однополярным, за которым ты вынужден присматривать сто тридцать два часа общественных работ, хотеть, просто потому что он рыжий, и тёплый, и безумно красивый. Он понимает это, но когда Йен снова разворачивается и кладёт свои ладони на белую кафельную стену, Микки хочется выбросить мочалку к чертям и трогать это тело руками, губами… господи. Йен Галлагер пролежал на своей койке полтора ебучих года и, возможно, не выберется отсюда никогда. Никогда. Ни-ког-да. Стиснув зубы, Микки сосредоточенно намыливает Йена, стараясь всячески абстрагироваться и думать о чём-то другом. Он старается думать о том, чего никогда не видел. О вещах, которые вызывают жалость. Йен Галлагер заслуживает жалости. Он заслуживает того, чтобы кормить его и мыть в душе сто тридцать два часа, а потом выйти отсюда и забыть его. Потому что Йен Галлагер – всего лишь поломанный мальчик – так они говорят. Но вся эта теория крошится, когда Микки находит несколько веснушек на спине Йена и ещё несколько – на груди и на руках. И он думает: хуй им, люди не ломаются, как камни. Он тщательно моет огненно-рыжие волосы, а потом вытирает их и всё бледное тело махровым полотенцем. Он одевает Йена в свежую одежду и ведёт его, прижавшегося к нему, Микки, по коридору. Заставляет его немного поесть и смотрит, как тот заворачивается в чистую простыню. Микки Милкович не ставит перед собой никаких целей. Он просто думает, что, если срастаются кости, то голова тоже должна срастись. Он просто думает, что Йен Галлагер – инопланетянин, который не был готов ко всему человеческому дерьму. Он думает, что сто тридцать два часа неравнодушия, пусть даже это чуть больше, чем жалость, – это довольно много. Но понимает, как сильно ошибался, уже через неделю.