broken

– Он исчез, – говорит медсестричка и уходит. – Он не камень, сука, – говорит Микки пустому коридору и идёт искать Йена. В палате номер семнадцать повсюду валяются исчёрканные листки. «37 окон и 40 дверей на первом этаже», написано на одном из них, но Микки точно знает, что Йен не мог ходить по первому этажу. Он идёт по следу из «окон» и «дверей», и «два метра сетки от второго правого угла», и ещё каких-то белых листков с рыжими буквами. Он спускается по лестнице, входит на улицу и исхаживает весь двор, собирая больную голову Йена. «Микки Милкович пахнет, как кофе с корицей и сигаретами» Он останавливается, осматривает листок и нюхает свою руку. Йен Галлагер пахнет, как рыжая космическая, блядь, пыль. Его нет на той части двора, где можно гулять, и листки заканчиваются, Микки обходит кругом всю больницу и находит огненную макушку торчащей из кустов. – Иисусе, Йен, я тебя везде ищу! Он хочет пристукнуть эту физиономию, но она так зеленоглазо на него смотрит, что он, скорее, начнёт скулить, чем сделает это. – Мик! – говорит физиономия вдохновлённо. Йен весь облеплен этими бумажками и жёлтыми листьями. – Смотри, я тут всё просчитал! – Йен, давай ты мне там расскажешь… Но тёплые руки затягивают его в кусты, и теперь Милкович тоже весь в листьях. Они сидят на траве, и здесь холодно, но Йен генерирует тепло, словно батарея. – На втором этаже одна комната без окон и ни одной без решёток, десять одиночных и двенадцать двойных палат. – Я хочу тебя, Йен. – …шесть человек персонала. – Так, что сдохнуть. – А на первом этаже, ты знаешь, Мик, там целых три комнаты без окон и одна… – А, на хуй! Он притягивает рыжую голову и целует. Йен бросает свои бумажки и целует в ответ с такой готовностью, будто он только этого и ждал. Его теплючие руки держат Микки за виски, и они целуются сразу так крышесносно, что перехватывает дыхание. Микки кажется, что он, и правда, сейчас сдохнет, потому что это, блядь, самое сильное и охуенное ощущение за всю его жизнь. – Я думал, ты никогда этого не сделаешь, Мик, – шепчет Йен на ухо, и Микки прошибает волной острого возбуждения от этих губ, и голоса, и блядских веснушек, которые так близко. У него уже крепко стоит, и он затягивает Йена себе на колени, чтобы прижимать его, беспорядочно, бездумно, слепо водить по лицу губами, а потом снова целовать, сильно, грубо, до сдавленно-утробных стонов. Микки одурманенно гладит руками волосы, шею, ищет путь под майку, где горячее тело. Он никогда не делал этого так медленно, никогда не занимался, мать его, любовью, да ещё и так, что его в любой момент могли обнаружить, и от всего этого тоже неслабо уносит. – Господи, блядь, Йен… – выдыхает Микки, когда тот расстёгивает его джинсы и берёт в руку уже до боли возбуждённый член. Они надрачивают друг другу, смешивая сбивчивые дыхания, касания и стоны. Микки жмурится и оставляет на плече следы укуса, он хотел Йена целую невъебенную кучу дней, и теперь его накрывает волной по самую макушку, захлёстывает, смывает и долго болтает в водовороте. – Ты такой красивый, Мик, ты такой потрясающий. Если бы ты только согласился терпеть меня, я бы хотел быть с тобой всю свою жизнь, – говорит Йен, покрывая его лицо лёгкими поцелуями, и Микки даже не может сказать «заткнись», потому что ему до невозможного хорошо.