Тот, другой парень

Брюс с подозрением щурится, не отводит пристального взгляда от женщины, стоящей на пороге. День, что не так хорошо начался, вдруг приводит к серьёзному взгляду, нацеленного на доктора. Что ей нужно? Уже почти ночь, хотелось бы выспаться перед завтрашним расследованием и, если им повезёт, встречей. Нельзя быть уверенным, что Наташа пришла сюда для того, чтобы обсудить дальнейший план действий. Она сегодня слишком эмоциональна, если так можно сказать про Чёрную Вдову вообще. Её привело сюда что-то, что её либо расстроило, либо гнетёт. Вряд ли это панические атаки — Романофф ещё не настолько сошла с ума, чтобы обсуждать своё психическое состояние. Тогда что? То, что произошло в самолёте между ней и Эйком — её дело. На этом даже незачем зацикливаться. Было и прошло. У каждого свои причины на такое. Ведь так? Но Брюс почему-то всё равно не может выкинуть из головы их, прижатых друг к другу. Если они хотели скрыться, хвост самолёта — самое место. Если наоборот — аналогично. В любой момент Брюс бы мог обернуться и увидеть то, что увидел. Спиной чувствовал, что Наташе не хорошо. Хотел проверить, всё ли в порядке. Только дальше в её ряду сидел Эйк, наблюдал. В этом можно было не сомневаться. — Может быть впустишь? А теперь она стоит перед ним, сложив руки на груди, расставив ноги на ширине плеч. Выправка агента. Значит пришла поговорить о деле. Что ж… — Входи, — с выдохом, чтобы случайно не запутаться в запахе сладкого мёда, произносит Брюс, давая проход в номер. Наташа не медлит, почти влетает в маленькую комнату с одноместной кроватью. Когда Брюс впервые увидел площадь помещения, он про себя посмеялся. Всегда считал, что рано или поздно у него проснётся клаустрофобия. И тогда конец всему контролю над большим парнем. — Зачем ты пришла? — искренне интересуется доктор, когда закрывает дверь и прислоняется к ней спиной. — Я подумала, что кому-то из нас нужно быть мужиком. Её взгляд медленно осматривает комнатку с каждой деталью. Что сейчас в её голове шевелится? Шестерёнки чего-то хорошего или ленточная ложь? Брюс не впервые понимает, что ему трудно и неприятно думать об обмане, но воспринимать натуру этой женщины по-другому — невозможно. — В смысле? — Беннер едва запинается и отталкивается от двери, складывая руки на груди. - А, ты про то, что я должен был засунуть голову Эйка в унитаз и спустить? Да тут нужно было просто попросить! Я немного затормозил, извини. Зелёные глаза прожигают дыру в голове доктора. От неприятного покалывания в руках Брюс сжимается ещё больше, будто это ему только что так саркастически намекнули на непростительные тонкости в поведении. Но потом он вытягивает подбородок, с вызовом отвечает на пылкий взгляд и продолжает платить Наташе её же монетой. — Ты думала, я не замечу, что ты специально меня доставала? Задевала, испытывала нервы? — его голос повышается. Брюс сам не замечает, что уже стоит возле неё. Только запах мёда иногда стучит в мозг, как сигнальный огонь о спасении. — Ты знаешь, что со мной игры плохи. И всё равно решилась на очередную свою забаву! Весело, когда люди от тебя отворачиваются? — Брюс, — шепчет Романофф, теряя всю свою серьёзность. — Это не то… — …что я подумал? Конечно! Ведь чем бы не занималась Чёрная Вдова, а только каждый её шаг — ложь. Я прав? Наташа порывисто вздыхает и опускает глаза. Она ещё никогда не чувствовала необходимость спрятаться от собственных ошибок. Ей больно было признавать, что в этот раз, да и во все предыдущие, она была инициатором скандала. Задание — это одно. А вот когда дело касается личного — тут она теряет голову и путается в происходящем. Брюс прав: от неё все отворачиваются. И скоро настанет тот момент, когда она потеряет и мужчину, стремящегося спасти её пустую жизнь, пусть даже и не существует никакой угрозы. — Ладно, — наконец, сдастся она и вновь смотрит в тёпло-карие глаза, в которых сейчас поднимается буря. Нельзя, чтобы Халк выбрался на свободу. — Ты прав. Я поступила глупо, играя на твоих чувствах. — На последних словах доктор фыркает, но взгляд его смягчается, буря в нём затихает. — Но просто послушай! — прежде, чем он хотя бы дёрнется, Наташа с опаской дотрагивается своими холодными пальцами до его плеча, вспоминает, как ещё сегодня от такого прикосновения её кожа горела огнём. Беннер не шевелится. — Все эти твои слова, что во мне тоже «Супер солдат», до сих пор кажутся мне нереальными. Думаю, что сейчас у меня просто психологическое расстройство. Что это скоро пройдёт. Я в панике от того, что здесь происходит. И она определённо поражена тем, что всё это рассказывает Брюсу. Ещё больше удивлён сам доктор. Все его мышцы напрягаются, взгляд снова становится жёстким. Головой он делает рывок так, что его лицо теперь в паре дюймов от её. Он снова вернулся за черту дозволенного. — То есть мы продолжаем эту тему, да? — его голос сел, хрипотца в разговоре добавляет капельку дрожи в позвоночнике. — Мне казалось, что мы закрыли все вопросы. — А ты думал, что я так легко тебе поверю? — Ты отрицаешь. Опять. — Брюс выпрямляется и отходит от Романофф на один шаг, скидывая её руку со своего плеча. Воздух, свистящий между ними, накаляется до предела. Следующие слова доктор почти выплёвывает, как некий козырь: — Будь объективна. Бум. Сердце летит с бешеной скоростью в пятки. Горло сжимает ледяная рука ужаса. Кажется, что всё вокруг снова катится ко всем чертям. Наташа смотрит в такие холодные и отстранённые глаза, что теперь уже хочется спрятаться от доктора Беннера. Который пугает своим знанием. Он же не угадал её слова. Нет. Он своим взглядом даёт понять, что слышал каждое их слово в самолёте. Каждый звук. Каждый шорох. Странно, что он всё ещё держит себя в руках, что не разорвал на части всех и вся. Она сыграла на его же чувстве, а он всё ещё держится. До дикости страшно. Затылок лижет озноб, покалывая острыми льдинками. Что же ты собирается сделать? И будто отвечая на её вопрос, Брюс отворачивается к двери и дёргает за ручку. Та распахивается, с треском ударяясь об стенку. От этого звука Наташа подскакивает, как от выстрела. Она всё ещё находится на грани шока. Не произносит ни слова. Просто ждёт, когда Брюс что-нибудь предпримет. Возьмёт её за шкирку, например, и вышвырнет отсюда. Или так накричит, что до седины в волосах напугает Наташу, выставляя напоказ монстра из её снов. Но он лишь отходит в сторону, давая Романофф возможность выйти из номера. Та вспоминает, как нужно себя вести в ситуациях, не следующих плану. И вспоминает, как дышать. Сделать всё, чтобы поверили, что так и задумано. Она не выпустит эту партию из своих рук. Доктор Беннер не захотел выслушать и принять её объяснения, значит нужно сделать так, чтобы она терпела его объяснения. Выставить виновным другого — чисто по-женски. Делая шаги вперёд, она не думала, что её движение заставит доктора побледнеть. Он буквально указал ей на дверь и ждал, чтобы она ушла, покинула область задетой гордости. Порог — граница, за которую она должна была переступить, чтобы обиженному стало легче. Наташа запускает руки в задние карманы джинс и перед самым последним шагом из комнаты разворачивается на пятках. — А знаешь, ты почти вынудил меня это сделать. Ты ко мне и пальцем не притронешься, пока тебе это не понадобится. Я говорю, что мне страшно, а ты кидаешься в атаку, обвиняя меня в том, что я искала поддержки своим способом. Пусть даже не у тебя. — Глаза Брюса, полные злостью, задерживаются на лице шпионки, стараясь избегать прямого контакта с её пылающим взглядом. — Ты не можешь быть моим «спасителем», — с издёвкой в тоне отмечает Наташа, — пока отказываешься принять меня такой, какой меня создали. Романофф почти убегает с места, где ей было настолько неуютно, что даже передёргивает в плечах. Или это всё тело трясёт от неконтролируемого всхлипа? В горле будто ком застрял. Ладонью Наташа накрывает рот, чтобы постыдный звук не долетел до ушей Брюса, если учесть, что у него просто великолепный слух. Вот это новость! Два лестничных пролёта в её памяти отпечатывается лишь двумя дверьми: выход и вход. Хоть последнее слово было за ней, всё же возникает чувство проигрыша. На втором этаже Наташа уже не сдерживает слёзы. Она боялась, она предавала, она унижалась. Всегда было что-то такое в её жизни, чем нельзя гордиться. Но никогда ещё она не плакала из-за мужчины. Больно осознавать, что она вдруг стала кому-то безразлична. Нет. Не кому-то, а именно Брюсу Беннеру. «Доигралась» — колотится у неё в голове, отчаянно пытаясь достучаться до точки понимания всего этого безумия. К сожалению, нет ключа, чтобы разгадать эту головоломку. Брюс бежит за Наташей, которая бежит за ним, который бежит от неё. Круг этот, хоть и не замкнутый, никогда не прекратит вертеться. Хочется выть от невозможности такой жизни. Лихорадочно шпионка достаёт ключ от двери своего номера, вставляет его в замок и поворачивает. Из глаз ручьём текут слёзы. Её руки дрожат. Пальцами Наташа пытается ухватиться за ручку двери, но тщетно. Словно её вообще нет. Ну вот, только не хватало ещё, чтобы слёзы застилали глаза. Это уже крах полный и бесповоротный. Тыльной стороной запястья Наташа хочет смахнуть непрошенную солоноватую жидкость. В плане не было собственного расстройства. Что это так рвёт от отчаяния? От прикосновения холодных пальцев к разгорячившейся от прилива крови щеке Наташа вздрагивает. Она вспоминает, как пальцы Брюса нежно вытирали её слёзы. Сегодня это было? Кажется, что вечность прошла. Её руку на полпути обратно к ручке двери перехватывают. Наташа оборачивается и издаёт всхлип слишком громкий, чтобы его можно было скрыть вздохом удивления. Брюс стоит перед ней, сжимает тёплыми пальцами её запястье. Он на грани. Но это скорее тупая боль, чем разрывающая ярость. Ты же этого хотела, да? Нет, не этого. — Прости, я не должен был. Прости, прости, — он смотрит на Наташу и порывисто прижимается к её губам своим ртом. Жёстко, больно, почти трепетно, пытаясь заглушить в себе все эти кричащие мысли и давящее чувство вины. Она не понимает, а он не объясняет. Этот порочный круг никогда не закончится. Вечный бег по периметру их сломанных жизней никогда не прервётся. — Если ты поймёшь, какой во мне сидит монстр, то тебе станет легче. Может даже сможешь уйти. Навсегда исчезнуть из моей жизни. Испариться, словно тебя никогда и не было. Оставить все эти проблемы только мне одному. Пожалуйста. Его шёпот срывается, когда свободная ладонь Наташи вдруг закрывает его рот. Опухшие губы от бешенного поцелуя касаются нежной кожи. Брюс хочет целовать её руку, эту мягкую миниатюрную ладошку. Хочет зарыться руками в её волосы и приблизить раскрасневшееся лицо ближе к себе. Чтобы вдыхать её аромат сладчайшего мёда, чувствовать тепло её кожи и жар дыхания. Если она только поймёт, то в её власти будет сказать всего одно слово, способное перевернуть весь их мир с ног на голову. Ничего теперь не будет прежним. — Если ты сейчас же не прекратишь вести себя, как прыщавый подросток, то мне придётся поучить тебя манерам. Она улыбается. Брюс не представляет, что смешного он только что сказал. Каждое его слово сквозило серьёзностью. Он не хотел, чтобы Наташа почувствовала боль. Рано или поздно что-нибудь случится. Что-то, что всегда станет между ними. Брюс ставил именно на Халка. А это было страшнее всего. Наташа передвигает руку на его щёку, заросшую щетиной, задевает большим пальцем нижнюю губу, засматриваясь, как та медленно опускается. Гипнотизирует такая откровенная и чистая близость с Брюсом. Пока он здесь, пока он ещё никуда не сбежал, нужно ловить шанс. Его рука ослабляет хватку, но Наташа тут же переплетает их пальцы, не выпускает доктора из своего уже плена. Если он думает, что сможет убедить её позабыть своё желание быть вместе с ним, то он плохо её знает. Глаза в глаза. Эти мгновения тянутся безумно долго. Но просчитывается каждый их вдох. Наташа не может спокойно думать о своих целях, когда так близко самый непостоянный человек в мире. Он был груб с ней всего минуту назад. А сейчас медленно движется навстречу к лицу Наташи. Брюс нежно касается сначала уголка губ, не долго задерживается на подбородке и целует прямо в губы. Глубоко и сильно. Дарит ей каждое мгновение, каждую частичку себя. Он обхватывает руками её лицо, аккуратно надавливая пальцами на нижнюю челюсть, Наташа приоткрывает рот. Язык тут же проникает в неё, задевая все нервные импульсы, играя на тонкой струне её желания. Это не честно, говорит себе Наташа, зарываясь пальцами в его тёмные волосы. Не хватает равновесия и поддержки. Романофф приходится придавить всем своим телом толкает Брюса к противоположной стене, усиливая напор. Его руки спускаются на её спину, не пропуская ни миллиметр кожи. Целуя мягкие податливые губы, доктор сжимает гибкое тело с дрожью, будто боясь выпустить. — Может лучше не здесь? — едва слышно шепчет Наташа, всего на мгновенье оторвавшись от тёплых губ. Брюс не отвечает. Он вдруг сжимает упругие бёдра, легко поднимает шпионку и заставляет обхватить себя ногами за талию. Последний раз целует в губы и отвлекается лишь на то, чтобы подойти к номеру, открыть дверь и войти внутрь. Потому что и правда — лучше не здесь. Потому что это мгновение не должно отпечататься в их головах, как первый секс в коридоре отеля, когда в любой момент их могли увидеть. Конечно, им будет плевать. Но всё равно это должно быть не так. Правильность Беннера иногда убивало самого Беннера. Ожидание нового поцелуя сводит с ума. Почему нужно было начинать это именно здесь? И за ожидание он был вознаграждён прикосновениям мягких губ к его шее и покусыванием мочки уха. Вдох. Дверь за их спинами закрывается, и Брюс прижимает Наташу к старому дереву, нисколько не заботясь о том, что дверь может сломаться под их напором. Атомный взрыв — ничто по сравнению с прикосновением тонких холодных пальчиков к его спине. Сбитыми движениями Наташа вытаскивает рубашку из брюк, задевая разгорячённую кожу. Брюс в ответ рычит и кусает её губы. Своими бёдрами поддерживает Романофф на весу, а руками зарывается в её волосы, путается в них, спускается к ключице, пальцами надавливает на выступающие косточки. Губами ловит первый её стон. Сам чуть не воет, когда её ноги сжимаются вокруг его талии сильнее. Захватывает в плен своих рук пышную грудь, сминает сильно, почти до боли, снова кусает нижнюю губу Наташи. Отрывается от её лица только для того, чтобы всмотреться в сумасшедшие глаза той, что изводила его своими ладонями на спине. Выдох. Через сжатые зубы. Чёртов выдох в дразнящую улыбку. Всё. Между ними больше нет воздуха. Только опаляющий обоих жар и соблазнительная улыбка. Как некстати. Короткими ногтями Наташа врезается в кожу спины, когда Брюс снова подхватывает её руками, сильнее вдавливая в себя, и несёт к кровати. Холодные прикосновения вдруг становятся обжигающими. Вспышка яростного, запретного желания бьёт по мозгам. Учащается биение сердца, превышая нормы допустимого. В ушах бесконечно колотит пульс, разрывая хвалёную когда-то выдержку. Матрас продавливается под весом обоих, когда Брюс придавливает всем телом Наташу к кровати. Чувствуются только её сбитые движения рук где-то у лопаток. В последний раз их губы сливаются в яростном, почти кричащем поцелуе. А затем доктор, с каждой секундой всё больше сожалея о содеянном, разрывает поцелуй и объятья, поднимается на локтях, не останавливает свой взгляд на раскрасневшемся лице, губами прокладывает дорожку от подбородка до выреза майки. Задерживается всего на мгновенье, а после резко хватает за нижний край мешающей ткани и рывком тянет через голову Наташи. Её руки отрываются от его спины. Со свистом Брюс втягивает в себя воздух, силясь не сойти с ума от потери. Наташа остаётся в чёрном кружевном лифчике и джинсах, которых скоро постигнет та же участь, что и майку, валяющуюся теперь где-то на торшере. Горячий рот впивается в грудь, трепещущую от быстрого дыхания Наташи. Затылок её ударяется об подушки, глаза устремляются в металлический корпус кровати. Руки безостановочно пытаются нащупать край рубашки доктора, чтобы они были в одинаковом положении. Потому что это не честно. Но материя выскальзывает из пальцев, как только зубы Брюса прокусывают тонкое кружево лифчика и сжимают напряжённый сосок. Крик застревает где-то в горле. Тело опаляет тысячи мурашек. А потом Брюс языком зализывает место укуса. Наташа задыхается. — Сними, — её хрип почти не слышен, кажется, она сорвала голос ещё тогда, когда спрашивала об их благоразумии. А было такое? Не важно. Сейчас уже это не важно. Непослушными пальцами Брюс стягивает через голову рубашку, выбрасывает ткань в дальний угол и в мгновение снова прижимается всем телом к Наташе. Её руки уже блуждают по его груди, пальцами задевая тёмные мягкие волоски. Сжимает несколько и тянет на себя, почти ощущая его боль вперемешку с возбуждением. Брюс снова издаёт гортанный стон, отстраняется и лёгким движением стягивает с Наташи джинсы. Она остаётся в одном белье, которое тут же сбрасывает с себя, как только пальцы Брюса хватаются за ремень своих брюк. Он застывает. Не может отвести взгляд от обнажённого тела, мёрзнувшего без него. Трудно улыбаться в такой жаркий момент. Но Наташа не может сдержать счастливую улыбку. Доктор Беннер определённо сейчас похож на смутившегося подростка. Пальцы на бляшке ремня сжимаются до посинения, а поза говорит о полной готовности. Но он стоит. В голову почему-то вдруг врывается недавний сон, где она и Брюс лежат в одной кровати, а потом оказывается, что там вовсе не Брюс, а Халк. Что если доктор именно этого опасался всё это время? Почему не сказал, не поделился? Почему он, такой горячий снаружи и внутри, так холодно вёл себя всё это время с ней? Что если сейчас он застыл, потому что вдруг вспомнил, чем всё это может закончиться? .. — У меня давно никого не было. И я.. не уверен, что… Рваный шёпот Брюса немного веселит и отвлекает от страшных мыслей. Наташа приподнимается на коленях на кровати, приближается к Брюсу и зарывается трясущимися пальцами в отросшую шевелюру, надавливая сильнее на затылок, притягивая голову взволнованного не меньше её доктора к себе. Она думает о страхе, а его больше волнует, что ничего не выйдет. Они оба такие смешные. — Иди сюда, — выдыхает Наташа в губы Брюсу и тут же легко целует, едва касаясь. Дразня, зазывая скорее вернуться в кровать, к ней. Дважды просить не приходится. Одним рывком Беннер полностью освобождается от мешающей одежды, обхватывает руками Романофф за талию и спиной падает на кровать. Соприкосновение двух обнажённых тел друг к другу сносит крышу в конец. Гаснут остатки разума. Только блуждание жаркого дыхания присутствует в пульсирующем мироощущении. Брюс забывает своё имя, когда Наташа сама двигает бёдрами, спускаясь ниже по животу. Дыхание сбивается, а сердце тает от прикосновений обжигающих пальцев к груди. Наташа припадает ртом к бьющейся жилке у него на шее, прокусывая кожу и тут же зализывая ранку. В уши врезается собственное животное рычание. Брюс, уже не сдерживая себя, переворачивается, подминая под себя мягкое жаркое тело. Губами прижимается куда-то ниже груди. Прокладывает мокрую дорожку к пупку и, наконец, поднимает голову. Всматривается в затуманенные зелёные глаза. Снова тянет время. От бессилия Наташа стонет, притягивает за голову Брюса к себе и шепчет прямо в его рот: — Не останавливайся, — и запрокидывает голову. — Я не могу контролировать тьму, в которой обитаю, — вторит её дрожащему голосу Брюс, опаляя своим дыханием её шею. — Поздно. Сегодня я тебя контролирую, — резко опускает голову Наташа, облизывая губы. Чуть приближается к его ушной раковине и проводит по ней языком. — Понятно? — А если другому парню не понравится? — хрипит в ответ Брюс, пытаясь не сдаваться звериному напору партнёрши. Она отрывается от сладкого запаха корицы и вглядывается в тёмные глаза, зрачки которых почти перекрывают радужки. Смотрит словно в душу. От такого сравнения по позвоночнику Брюса пробегается холодок. — Ну тут два варианта: либо ты этого не допустишь, либо я конченная извращенка. И снова Брюс затягивает Наташу в бешеный танец, жадно целуя опухшие губы. Их дыхание смешивается, сбиваясь вовсе. Ноги Наташи обхватывают поясницу Брюса, пятками придавливая ближе к себе. Сводя с ума своими прикосновениями, она всё же проводит пальцами от его бёдер по бокам до плеч. И обхватывает шею, не выпуская из стального объятья. Когда Брюс резко входит в неё, выдыхая в губы что-то сродни мольбе, Наташа выгибается всем телом, чтобы быть ещё ближе. Из её горла вырывается вскрик. Всего лишь короткий вскрик. Но этого хватает, чтобы уткнуться лицом куда-то ей в плечо, прикусить упругую кожу и начать двигаться. Сначала медленно, чтобы привыкнуть с раздирающему жару изнутри. Чтобы жадно ловить влажные всхлипы, звучащие у его уха. Чтобы забыться, наконец, и не дать тьме поглотить себя слишком быстро. А потом Наташа пальцами цепляется за его лицо, заставляя смотреть себе в глаза. Тёмные изумруды искрятся от желания, съедаемого изнутри. Брюс видит, как внутри её глаз горела она сама. Вся в огне. Как будто он погрузился в её галлюцинации, которые она видела сегодня. Огонь обжигал тогда изнутри не только её. Беннер чувствовал это пламя сам, будто сознанием был всё время с ней. Сейчас они снова горят вместе, двигаясь в одном ритме. Ускоряя темп, они, как одно целое, не отрывают друг от друга взгляд. Оба ненормальные. Оба летят куда-то в пропасть. В бешеную давящую чернотой бездну. И не понятно, чью именно. Не отрывая взгляд от распахнутых глаз Наташи, Брюс поступательными движениями вбивается в неё всё глубже и глубже. Растворяясь в её жаре. Стирая вконец границу разума и безумия. Балансируя где-то во всепоглощающей пустоте. Вместе с ней. Брюс ощущает каждую частичку её тела и сознания. Смотрит в закрывающиеся от экстаза глаза, он думает, что никогда не позволял себе забегать за край. Он произносит слова и тут же забывает о них. Потому что они незначительны, они не перекроют собой присутствие самой важной в его жизни женщины. Которая всё сжимает пальцами его лицо. Не отпускает. Словно боится. Что исчезнет он. Или вдруг она сама исчезнет. Она такая красивая. В волосах блестят капельки пота, на щеках мелькают слезы. Последнее, что Брюс видит — приоткрывшиеся губы, шепчущие его имя с мольбой. А потом он заставляет их обоих растаять в поцелуе. И в этот же миг она взрывается громко и обильно. Брюс догоняет следом. Они кончают одновременно. Перед глазами исчезает всё, даже чувство тянущей пустоты. Тело переполнено несравнимым блаженством. Беннер давно забыл, каково это — любить так неистово. Его вышвыривает в какое-то мягкое тепло с запахом сладкой корицы. Губы дёргаются в улыбке и чувствуют нежное прикосновение влажных подушечек пальцев. Сосредотачивает свой взгляд на таких же ошалевших глазах перед собой. Тяжело дыша, Брюс валится на бок рядом с Наташей, обнимает за талию и притягивает к себе. Лишь бы не потерять её тепло. Она так нужна сейчас. Дрожащей рукой Наташа прикасается к виску любовника, пальцем сдвигая прилипший локон. — Брюс, — рвано выдыхает она в горячий воздух под отбивающие полночь часы, — а ведь сегодня мой настоящий день рождения. В ответ слышится усмешка. Беннер закрывает глаза и прислушивается к утробному рычанию где-то глубоко внутри себя. Зверь притих, едва только все мысли из головы выкинулись. — Если хочешь ещё один подарок — тебе стоит только попросить. Но от неё больше не исходит ни звука. Только ровное сопение. Наташа уткнулась носом ему в ключицу, уснув прежде, чем получила ответ. Брюс не хочет сейчас думать ни о чём. Просто держать в своих объятьях тёплую Наташу. *** Этот день утомляет одним своим существованием. Бумаги, бумаги, бумаги. Несколько звонков от секретаря и помощника. Голосовые сообщения о жены и любовницы. Они опять столкнулись сегодня на улице. Сцепились друг с другом и снова выяснили, что он им обеим лгал. А потом заходили дети, Джонни и Клара, жаловались друг на друга. Еле удалось их выпроводить обратно домой, ругая своего секретаря, что тот вообще впустил этих юных кошмарных детей в его кабинет. Не день, а просто кошмар. Маркус фон Фейербах потягивает руки перед собой. Спина жутко болит, а в животе пусто уже два часа. Голодать так долго просто запрещается. На часах высвечивается половина первого. Сегодня он засиделся допоздна. Новый шофёр наверняка уже умотал домой. Завтра придётся уволить, если это действительно так. На сегодня остался последний документ. Ничего значительного. Подписи одной будет достаточно, можно даже не вчитываться в эти жужжащие в голове слова. Да надо ещё к любовнице заскочить, извиниться за стычку с его женой. Купить что ли розы и новую побрякушку. Хотя ювелирные сейчас закрыты. Может подарить тот браслет, который он привёз из Штатов своей жене? Стук в дверь отвлекает от приятных мыслей о стройном извивающемся под ним теле. Кто в такой поздний час хочет личной встречи с послом? Может это Лесли? Ох, пусть это будет она! Тогда не придётся тратиться на дорогущий букет. Грузно, почти с кряхтением Маркус поднимается со стула. Стул под ним скрипит, царапает паркет колёсиками. В ночных посиделках есть ещё один минус: дверь приходится открывать самому. Надо будет удвоить секретарю жалование, чтобы тот только сидел до самого посинения. Пусть работает хоть в три погибели. Но результат должен быть таким: Маркусу больше не придётся вставать с кресла, чтобы впускать незваных гостей. Массивную дубовую дверь посол толкает уже с одышкой. Оказывается, тяжело на голодный желудок ещё выполнять физическую работу. Может, стоит завести «кабинетного», чтобы выполнял всю работу? По ту сторону кабинета стоит не Лесли, а незнакомый мужчина. Высокий, стройный, светловолосый. Совсем, как он в юности. Работа, увы, стирает красоту молодости. — Что вам нужно? — успевает задать первый вопрос Маркус, когда мужчина достаёт из-под куртки пистолет и целится в него. — Сколько вы хотите за мою жизнь? Раздаётся выстрел и последнее, о чём успевает подумать господин фон Фейербах, это Лесли, которая так и не дождётся его сегодня ночью. Не увидит красивый букет алых роз. И не получит больше от него денег, которые она так сильно любит.