Поддайся мне

James Arthur — Impossible

43ai — Воздуха! (Рождественский)

— Нет, не уходи! Пожалуйста, не бросай нас! — Громкий обиженный окрик прорезал ночную тишину. Я открыла глаза и непонимающе села на кровати. Что? Что происходит? Дверь в мою комнату была неплотно прикрыта, и сквозь неё просачивался тусклый электрический свет из коридора. Оттуда же неслись и возбуждённые приглушённые голоса. Я свесила ноги с кровати, не доставая до пола совсем чуть-чуть, и спрыгнула вниз. Отдёрнув свои пижамные штанишки с медведиками, я прошлёпала босыми ногами к двери и украдкой выглянула в щёлку. Высокий статный мужчина с волосами цвета молочного шоколада стоял с большой сумкой в руке и с раздражением в карих глазах смотрел на хрупкую женщину перед собой. — Ира, я не могу… — Начал было он, нелепо морщась от произносимых слов. — Хорошо. — Вдруг спокойно произнесла женщина, и я увидела, как выпрямилась её спина. — Проваливай. Ты предатель и трус. Не хочу, чтобы моя дочь выросла такой же! Я удивлённо распахнула глаза. Но… мама? Что происходит? Я не могла пошевелиться. Почему папа уходит? Почему ты не останавливаешь его? Ведь это плохо? Плохо же, да? Я прикрыла рот ладошкой, наблюдая за тем, как мужчина медленно ставит сумку на вздутый линолеум, надевает на себя тёмную ветровку, неопределённого цвета и застёгивает её до самого горла. Затем его взгляд снова устремляется на женщину. — Прошу тебя, только не говори ей… — тут его голос слегка изменился и наполнился какой-то еле уловимой виной. — Причину, почему я ушёл, по крайней мере, пока… — Ты не имеешь права требовать от меня этого! Я не буду ей лгать! — Холодно возразила женщина и демонстративно потянулась к двери, поворачивая ключ. Её голос и руки даже не дрогнули. Она была точно каменная. — А теперь, пошёл вон! — Но она моя дочь! — Вдруг взвился мужчина, и на его лице проступила пятнами краска. Он злится? Почему? — Да, но теперь только на бумаге. Она тебе не нужна. Ты сделал свой выбор. — Произнесено сухо и чёрство, словно констатируется факт. Я закрыла глаза, и потёрла их кулачками. В носу защипало. Папа бросает нас? Почему? Что я сделала не так? Слёзы потекли по щекам, обжигая кожу своей солью. Мамочка, не отпускай его. Женщина облокотилась на стену и спокойным взглядом наблюдала за тем, как мужчина берёт свою сумку и выходит за дверь. — Я не хотел этого. — Произносит напоследок он и вдруг его взгляд на мгновение натыкается на меня, так что мама даже не замечает этого. Его губы трогает лёгкая горькая улыбка и…дверь захлопывается. Щёлкает замок и гасится свет. Наступает зловещая темнота, погружённая в вязкую, как желе, тишину. Слышится шарканье тапок и теперь из кухни доносится слабый, неуверенный всхлип. Мама? Я прокрадываюсь следом. Почему мама плачет? Картина, представленная мне, отпечатывается в моём сознании на всю жизнь: тёмная комната, озаряемая только свечением уличных фонарей; бледная худая рука на холодном стекле, сжимающаяся от сотрясаний в плаче; высокая стройная женщина, с растрёпанными густыми волосами и оглушительный раскат грома. Дождь. Первый за это лето ливень. Я трясусь от страха. Не люблю темноту и гром. Срываюсь с места и подбегаю к маме. Ощущаю тепло её тела, знакомый и такой родной запах духов, колючий потёртый ворс её любимого растянутого свитера. Обнимаю её. Стараюсь обхватить ручками всё её тело, но получается обнять только ногу. — Солнышко, ты почему не в постели? — Спрашивает хрипло, но ласково она, вздрагивая от моего касания. Мама опускается на корточки и притягивает меня к себе, заставляя чувствовать себя в безопасности. — Папа ушёл, правда? — Задаю я хмуро самый волнующий вопрос. Мама сдавленно кивает и слегка отстраняет от себя. Её глаза блестят чёрными звёздами во мраке ночи. Она вымученно улыбается и гладит меня по голове. — Он бросил нас? — Снова бормочу я, чувствуя, как внутри зарождается неприятное чувство пустоты. Впервые ощущаю такое. — Да, детка. У него теперь новая семья. — Говорит осторожно и тихо мама. Я благодарна ей за честность. Хорошо, что она сказала всё прямо. Я крепко жмусь к ней и шепчу: — Это я виновата, да? — Почему-то мне кажется, что это всё из-за меня. Я так часто не слушалась его, обижалась, разбрасывала игрушки, рисовала на его бумагах, наверное, он устал это терпеть. Не зря он всегда называл меня маленькой врединкой. Мама негромко смеётся, заглушая своим нежным смехом страшный рёв ветра и грозы. — Нет, ты ни при чём. Он ушёл из-за себя! — Она крепко притягивает меня к своей груди и отрывает от пола, чтобы отнести обратно в кровать. Я перебираю пальчиками её мягкие прямые волосы, гладкие и шелковистые, как у новой куклы. — Он теперь любит другую семью. — Шепчет мама и направляется в мою комнату. Я мгновенно зажмуриваюсь, не в силах поверить в это, а потом всё-таки верю. Мама не будет меня обманывать, она не умеет этого делать. А вот папа… Я задумчиво вздыхаю, стараясь унять во всём теле нарастающий ужас и непонятную боль. Как это любит другую семью? А мы? Смотрю на маму. На её лице мука, но она тщательно пытается это скрыть. Ради меня… ради меня она сдерживается! Значит, и я не буду плакать, ради неё! — Тогда пусть уходит. — Уверенно заявляю я и целую маму в тёплую немного влажную щёку. — Не нужны нам предатели, верно? Мама снова смеётся. — Верно, малыш, верно… *** — Эй, Маша, проснись, эй! — Кто-то трясёт изо всех сил меня за плечо. Разлепляю веки и ничего не понимающим взглядом обвожу шатающуюся комнату. Надо мной наклонено лицо Макса. ЧТО? Удивлённо вскидываю брови, фокусируясь на нём. Какого хре..? Тут неожиданно я понимаю, где нахожусь. В общаге. Я не дома. Стискиваю зубы, чтобы выровнять дыхание. Чёрт. Это был сон. Отстраняю от себя Гордеева и сползаю с кровати. Меня всю колотит. Подбираю с пола свой свитер и натягиваю его на себя, затем иду к чайнику, беру кружку и наливаю себе стакан холодной воды, который залпом осушаю. Долбанные воспоминания. Опираюсь о стол, чтобы развеять клочки болезненных фрагментов моей жизни и прихожу в себя только тогда, когда слышу скрип кровати и мягкие шаги. С тоской оборачиваюсь и вымученно улыбаюсь. Гордеев уже успел нацепить на себя толстовку и теперь выжидательно смотрит на меня. На его лице сквозит беспокойство, но он это маскирует за маской равнодушия. Громко выдыхаю, смотрю на настенные часы. Время без четырёх минут семь. Ого. Сколько же мы проспали?! От чего-то мне неловко. Я уже забываю свои мотивы, по которым так бездумно легла в кровать с Максом, а за своё предшествующее этому поведение мне становится ещё и стыдно. Наверное, если бы я не была так взбудоражена этим кошмарным сном, я бы выставила Гордеева в ту же секунду, как проснулась, но сейчас… Я не хочу оставаться одна. — Ты плакала… — вдруг нарушил воцарившееся молчание он и сделал шаг ко мне навстречу. Я дотронулась до своей щеки рукой и удивлённо заметила тёмный влажный след от растёкшейся туши. Блин, выгляжу, наверное, как зарёванная панда. Подхожу к шкафу, открываю его и смотрю в зеркало на дверце. Мда-а… как ещё стекло не треснуло от такого отражения. Всклокоченные спутанные волосы. На щеке алеет след от подушки, чёрные круги под глазами, заплывшие от слёз глаза и мертвенно-белая кожа. Красотка. Без костюма на Хэллоуин можно идти. Беру с полки свою косметичку и достаю оттуда ватный диск и демакияж. Стираю чёрные разводы. Теперь круги посинели, вид какой-то измождённый. Забираю свои волосы в высокий хвост и захлопываю шкаф. Не буду краситься. Пусть Гордеев побоится, мне отчего-то совершенно сейчас плевать, что он скажет. Выбрасываю в пакет для мусора использованную вату и включаю чайник. — Почему ты плакала? — Немного погодя и давая прийти мне в себя, интересуется Макс. Его это, правда, волнует. Я стискиваю руку в кулак, а потом отрицательно качаю головой. — Не могу сказать. Просто приснился кошмар. — Я медленно оборачиваюсь. На моём лице написано, что всё в порядке, но вряд ли Макс в это верит. Однако он понимающе кивает и ободряюще усмехается. Я всё ещё нахожусь в остаточном трансе. Почему меня опять мучают эти сны? Двенадцать лет назад ушёл отец. Помню, как я тогда переживала. Но, ведь всё уже в прошлом. Так почему тогда всё возвращается? Неужели это из-за того самого парня, который сейчас стоит посреди моей комнаты? Неуверенно смотрю на Гордеева и мимо него. За окном уже расцветает ночными огнями город. Наверное, Настя опять ночует у Руслана. Это даже к лучшему. Никто не знает, что я не одна. Главное, чтобы Тим не решил нагрянуть. Точно, Тим! Смотрю теперь только на Макса. Видимо, на моём лице он успевает прочитать немой вопрос, потому что плюхается на кровать и облокачивается спиной на стенку. — Зачем ты перезванивался с Тимом? — Спрашиваю в лоб я, боясь, что он осмелится продолжить тему с моим плачем. Гордеев неожиданно застыл, взгляд его ожесточился, а руки напряглись. — С чего ты это взяла? — Медленно произносит он и косится из-под полуопущенных ресниц на меня. — Увидела в его телефоне список вызовов, твоё имя там встречается чаще всех. — Честно призналась я. Врать Гордееву — себе дороже. В отличие от всех остальных людей, он умел определять, когда я лгу, и это ставило меня в тупик. — И часто ты лазишь по чужим телефонам? — Иронично осклабился Макс, но было заметно, что эта тема ему не приятна, более того, она подрывала его спокойствие. Я стрельнула в него уничтожающим всё живое взглядом. — Не уходи от темы! — Шиплю я. — Что тебе от него нужно? — От кошмарного сна не осталось и следа. Спасибо, Макс, теперь я парюсь из-за другого. — Мне? — Максим искренне изумился и неожиданно беззаботно рассмеялся. — Скорее, ему - от меня. Мне он нафиг не сдался. — Он внезапно расслабился, словно понимая, что страшный момент того, чего мне знать, по его мнению, совершенно необязательно, благополучно минуем. Настала моя очередь испытывать шок. — Тогда зачем он тебе названивает? — Воскликнула я, под свистящее закипание воды. Послышался щелчок — знак того, что электрический чайник автоматически отключился. — Не знаю. — Гордеев пожал безразлично плечами. Я поняла, что всё он знает, просто не хочет говорить. — В любом случае — это наше с ним дело. – Так, а теперь это был тонкий намёк на то, чтобы я не совала нос в чужие дела. Ладно, не больно-то и хотелось. Да, я переживала за Тима, но, в конце концов, он взрослый совершеннолетний мужик, поэтому сам должен уметь разрешать свои проблемы. Макс прав, я лезу не туда, куда следует. Я только коротко согласно кивнула, решив пойти на компромисс, ведь он не стал у меня выпытывать подробности моего сна, в этом он, действительно, повёл себя достойно. Я поднялась и налила себе в кружку кипяток. — Ты чай будешь? — Спросила я, отворачиваясь от Макса к шкафчику с заваркой. — Но у нас только в пакетиках, так что, не обессудьте, Ваше Высочество. У бедных крестьян денег на дорогое пойло нет. Позади послышался скрежет зубов. Да, довела-таки. Я удовлетворённо улыбнулась своей маленькой мести, которую всё же себе позволила, а пусть не расслабляется сильно, и вдруг ощутила чьё-то присутствие позади меня. Не успела я обернуться, как на моей талии стальным кольцом сомкнулись сильные руки. Гордеев вжал меня в себя, поглаживая низ моего живота и вызывая сладкие спазмы во всём теле, наклонился и, защекотав свои дыханием мне висок, прорычал: — С огнём играешь, Шустова! Не заставляй меня пожалеть о том, что я не довёл сегодня одно дело до конца. — Он коснулся губами моего уха и слегка прикусил его. Я затрепетала. Что он со мной делает?! Нельзя поддаваться. Я демонстративно расцепила его руки и оттолкнула подальше от себя. — Гордеев, забудь об этом! Этого больше никогда не повторится! — Заявила я и, выудив из коробки «Липтон» чайный пакетик, обернулась к нему. Макс встретил меня своей хитрой нахальной усмешкой. — И как часто ты себе это в последнее время обещаешь? — Интересуется невинным голосом он. Он что, видит меня насквозь? Я хмурюсь и показываю ему средний палец. — Обломись, мальчик. Я вообще не заморачиваюсь на этот счёт! — Бросив в горячую воду несчастный пакетик, плюхаюсь на стул и обнимаю своими ледяными ладонями кружку. — Макс берёт себе другую свободную кружку (да уж, хозяйничает он у меня, будь здоров), наливает в неё кипяток и тоже бросает туда пакетик из той же пачки, что и я. Хм, это даже забавно и на удивление приятно. А он, вероятно, такой же человек, как и я, хоть и избалованный. Я делаю небольшой глоток и морщусь, обжигая нёбо чаем. Интересно, когда Макс планирует свалить? Сейчас я отчётливо хочу прогнать его, без объяснений, он меня нервирует этой своей полнейшей умиротворённостью. Ему-то не из-за чего переживать, а вот мне… С тоской оглядываю свою неубранную комнату. Хорошо хоть лифчики и колготки нигде не валяются, иначе я бы вообще сгорела со стыда. Что? Я чуть не поперхнулась чаем. Неужели, меня тревожит, что подумает обо мне Макс?! Капец! Гордеев берёт за ручку свою белую кружку с изображением апельсина и направляется куда-то к изголовью моей кровати, по пути исследуя своим взглядом комнату. Он, что, специально всё здесь осматривает? Наверное, он в тихом ужасе, ведь в его квартире просто операционная. — Твои книги? — Спрашивает зачем-то он, выводя меня из далеко не радужных мыслей, наклоняясь и подбирая с пола один томик. Что? Его заинтересовали книги?! Ну, всё, туши свет! Я вглядываюсь в подобранную им книжку. Блин, стихи Рождественского. — Мои. — Бурчу я, ненавидя себя за тот бедлам, который устроила в комнате своей библиотекой. Почему Рождественский? Почему не пособие по химии? Не знаю, отчего, но я стесняюсь так открыто демонстрировать свои вкусы и предпочтения, а среди своих книг — я вся, как на ладони. Макс ставит кружку на тумбочку и оборачивается ко мне с задумчивым лицом. Книга закрыта, но он держит её в руках. - Воздуха! Воздуха! Самую малость бы! Самую-самую… Хочешь, — уедем куда-нибудь заново, замертво, за море? .. Богово — богу, а женское — женщине сказано, воздано. Ты покорённая, ты непокорная…Воздуха! Воздуха! * — Декламирует как-то внезапно он, а я чуть не выплёскиваю на себя обжигающую жидкость. Ошарашенно смотрю на него, открыв рот, и стискиваю в своих ладонях горячее стекло. Макс это замечает и слегка улыбается, продолжая: - Руки разбросаны. Губы закушены. Волосы скомканы. Стены расходятся. Звёзды, качаясь, врываются в комнаты. В загнанном мире кто-то рождается, что-то предвидится… Где-то законы, запреты, заставы, заносы, правительства… - Гордеев медленно, с загадочной улыбкой плохиша и грациозно начинает двигаться в мою сторону, огибая стол, и приближаясь ко мне из-за спины. Я остолбенела от всего происходящего, не в силах вымолвить ни слова. Макс наклоняется ко мне и шепчет прямо в ухо: - Врут очевидцы, сонно глядят океаны остывшие. Охай, бесстрашная! Падай, наивная! Смейся, бесстыжая! Пусть эти сумерки станут проклятием или ошибкою… — Тут его губы внезапно дотрагиваются до моей щеки и оставляют на ней пламенный поцелуй, который словно клеймо въедается в мышцы под кожу. Я чувствую его волшебный затмевающий всё аромат и словно врастаю в землю, теряя остатки реальности. Его голос становится ещё ниже и глубже, пропитывается толикой интимности и тайны: - Бейся в руках моих каждым изгибом и каждою жилкою! Тут раздаётся оглушительный треск и звон, а я неожиданно подпрыгиваю от адской боли, ошпаренная кипятком, который вылился из внезапно раздавленной моими руками кружки. Гордеев мгновенно отстраняется, а я трезвею и несусь к холодильнику, принимаясь в нем рыться, чтобы найти сама не знаю что, ведь в аптечке, как всегда, чёрт ногу сломит. Я едва ли не вою. Он опять меня чуть не соблазнил! Долбанный гипнотизёр! И опять увечья, и опять по его вине! Ненавижу! Благо хоть чудом не порезалась. Неожиданно дверца холодильника резко закрывается чьей-то уверенной рукой. Чудом успеваю отскочить, чтобы не прищемить нос. Поднимаю взбешённый взгляд и встречаюсь с уравновешенным зелёным взором. Выражение лица Макса - плохо слепленная маска, потому что я чувствую, как ему до одури весело. Вот же… — Дура, Шустова. Как тебя вообще в мед с такими познаниями взяли? — Он притворно охает и качает головой. Я испепеляю его глазами. Ну, разумеется, кто же виноват, как не я? А то, что он ввёл меня в исступление своим цитированием великого поэта, причём одного из моих самых любимых стихотворений — вообще сущий пустяк, на котором даже не стоит акцентировать внимание! Макс берёт мои припухшие и покрасневшие ладони в свои тёплые руки, осматривает их, а потом подводит к раковине и открывает холодную воду, засовывая мои безвольно свисающие конечности под изумительно прохладные струи воды. — Лучшее противоожоговое средство в данной ситуации — холодная вода, в курсе? — Спрашивает он, смотря мне прямо в глаза. Я отрицательно мотаю головой, невольно вспоминая его ванную комнату и наш совместный душ у него дома. Он глубоко несколько обречённо вздыхает и ворчит: — Кто бы сомневался. Ты не Маша — ты тридцать три несчастья. Как ты вообще кружку-то раздавить умудрилась, это же постараться надо?! Ты бодибилдингом не занимаешься? Хотя, судя по твоей фигуре, из тебя качок, как из меня Мэрилин Монро. — Я еле заметно улыбаюсь. Не думала, что такая фраза сумеет меня умилить. Гордеев отходит от меня, берёт полотенце и пока я "остываю", мочит его в холодной воде. Я искоса наблюдаю за всеми его действиями. Затем, спустя несколько минут, он снова приближается и перекрывает ставшую уже заметно ледяной воду, чтобы обернуть мои руки приятной мягкой тканью, от которой немеет кожа. — Где у вас аптечка? — Я киваю в сторону холодильника. Макс, картинно закатив глаза, открывает белую дверцу и долго роется там, бубня что-то ворчливое себе под нос. Наконец, он выуживает оттуда бинт, какие-то незнакомые мне упаковки, то ли с пластырем, то ли с чем-то ещё, купленные, видимо, предусмотрительной Настей, и ножницы и возвращается ко мне. Он разворачивает полотенце, ещё раз пристально оглядывая повреждения. На левой кисти вздулся и лопнул пузырь, а на правой немного облезла кожа с указательного пальца. Я села на стул и вытянула перед собой руки. Макс слегка обтёр оставшиеся капельки воды куском бинта,затем раскрыл упаковку с какой-то сеточкой, запах которой напомнил, то ли мед, то ли прополис, разрезал ее на несколько кусочков и накрыл этой сеточкой ранки, ловко перематывая тыльные стороны моих ладоней и пальцы, хотя по факту помощь-то уже и не требовалась особо. Где он всему этому научился? Я напоминаю себе велосипедиста в этих тоненьких бинтовых перчатках. — Ты что, бойскаут? — Бормочу я, наблюдая за его действиями. У него у самого немного сбиты костяшки, походу, это от удара по челюсти Кирилла. Я немного ёжусь, вспоминая своего бывшего парня. Но мне теперь безразлично всё, что с ним связано. Не безразлично мне лишь одно, точнее один… Украдкой кошусь на сосредоточенное лицо Макса. Он хмыкает, ощущая мой взгляд. — Что-то типа того, просто у нас в школе единственный предмет, по которому гоняли сильнее всего — был ОБЖ. Когда ходили в походы, первую помощь оказывать приходилось часто. — Макс умолк и посмотрел на меня. Я была удивлена его откровенностью. Впервые он что-то о себе рассказывает. Это так… непривычно. — Ну, а Рождественский? — Продолжаю свой опрос я. — Учил стихотворения, чтобы девушек клеить? Он слегка приподнимает бровь и смеётся. — Я даже об этом как-то не подумал, но, судя по тому, какое впечатление я произвёл на тебя, это определённо мощное средство. Надо будет воспользоваться. Хотя… тогда меня, наверное, за серийное убийство этих самых девушек упекут в тюрьму, ведь даже ты травмировалась. — Он приподнимается, чтобы выбросить осколки и вытереть лужу чая со стола, а я бледнею от его слов. Почему-то мне неприятно слышать про других девушек из его уст. Я не хочу, чтобы он читал стихи ещё кому-то. Чёрт, неужели я ревную? Нет, не может этого быть! Пора прекращать это затянувшееся представление. — Спасибо. — Сухо бросаю я, резко меняясь в настроении. — Думаю, тебе уже пора! Гордеев оборачивается на меня и выглядит недоуменным. Я стараюсь сохранять отстранённое выражение лица, но на душе у меня скребут мартовские коты. Я не хочу, чтобы он уходил и поэтому он должен уйти. Я не могу верить ему, не могу привязываться, а, тем более, влюбляться в него. — Ты, действительно, этого хочешь? — Спрашивает он, а я уже начинаю терять равновесие и задыхаться. Он — моё собственное гравитационное поле, к которому я неосознанно притягиваюсь. Это страшно и больно. Меня раздирают изнутри противоречия. Хочется поддаться ему. Но могу ли я себе это позволить? — Х-хочу. — Запинаясь, выдыхаю я. Нет, не хочу! Не хочу! Останься! — Хорошо. — Наконец, подумав, говорит хладнокровно он. Я чувствую его дразнящий запах, когда он проходит мимо и задерживаю дыхание. Только не дыши, только не дыши! Если я потеряю сознание от недостатка кислорода, то я хотя бы не смогу ничего натворить. Я слышу, как Макс берёт своё пальто и идёт на выход. Почему он уходит? Да, я прогоняю его, но, если бы он захотел остаться, я бы его не остановила! Я бы разрешила ему быть рядом. Он сдаётся?! И это после тех слов, когда он сказал, что я его. А как же забота о своём враге? Закусываю нижнюю губу почти до крови, чтобы не выпалить что-нибудь провокационное. Это катастрофа. Я влипла. Я точно влипла. Только не смотреть на него. Он остановился у двери, выудил из своих джинсов ключ, и я услышала звук открывающегося замка. Дверь немного скрипнула - он приоткрыл её. А я неожиданно очнулась и поняла, что всё это время, пока он шёл от моей кровати до выхода, и правда, не дышала. Судорожно глотнув воздуха, я осмелилась и подняла на него глаза. Божественный. Ненавижу. Идеальный. Хочу. — Ты слишком строптивая. — Негромко и как-то надломленно звучит его волнующий струны моей души голос. Вдруг наши глаза пересекаются. Он пытается промолвить что-то ещё, но уже не способен. Эта наша двухсторонняя связь заставляет его умолкнуть и просто смотреть на меня. Весь мир в мгновение ока прекращает существовать. Я слегка подаюсь вперёд, желая напитать свой голодный взгляд каждым движением его тела, зарядить его биополем свою иссушённую душу. Похоже, я превращаюсь в маньяка. - Радостно всхлипывай, плач и выскальзывай, вздрагивай, жалуйся! … Хочешь — уедем? Сегодня? — пожалуйста. Завтра? — пожалуйста! — Произносит внезапно Гордеев, нарушая баланс немоты и лично моих внутренних душевных бурь, и слегка улыбается. Что? Он хочет закончить стихотворение? Ладно… - Царствуй, рабыня! Бесчинствуй, учитель! Неистовствуй, женщина! Вот и глаза твои. Жалкие, долгие и сумасшедшие! .. — Отвечаю машинально ему я и чуть ли не скатываюсь под стол от внезапно нахлынувших в этот момент чувств, сдавливающих до хруста рёбра. Гордеев смотрит, не мигая, прямо на меня и снова открывает рот: - Чёртовы горы уставились в небо тёмными бивнями. Только люби меня! Слышишь, люби меня! .. - Знаешь, люби меня… — Прерываю его я и заканчиваю эту строчку в один голос с ним. Чёрт. Что мы только что сделали? Кажется, он тоже изумлён не меньше. Моё сердце начало колотиться, как набат. Делаем одновременно глубокий вдох и…: - Чтоб навсегда! Чтоб отсюда — до гибели… Вот оно… Вот оно… Мы никогда, никогда не расстанемся… Воздуха… Воздуха! — Провозглашаем мы в унисон эти опасные слова, переполненные смыслом, и пытаем друг друга глазами. Снова становится тихо. Хотя я слышу, как разрывается мой пульс. Гордеев вдруг моргает, мгновенно отворачивается от меня, порывая хрупкий момент единения, срывается с места, распахивает дверь и резко уходит. Он испугался и покинул меня, даже не попрощался. Бессильно стекаю со стула на пол, прижимаясь щекой к согнутым коленям. Я осталась одна. Со своими мыслями. Со своими чувствами. Со своими эмоциями. Со своим горем… — Максим Гордеев, — шепчу я безжизненно в пустоту, глотая подступившие к горлу слёзы. — Ты просто отвратительный тип! Ты отомстил мне! Кажется, твой план воплотился в жизнь! *Роберт Рождественский. Стихотворение «Воздуха! Воздуха!