Поддайся мне

Three Days Grace — I Hate Everything About You

Прошло два выходных дня, в которые я успела пообщаться с мамой и узнать, что она собирается где-то через месяц заскочить ко мне. На самом деле её мотивы были куда более прозаичны, чем внезапная забота о своей единственной дочурке. Всё дело было в её мужчине. Он, как я уже возможно упоминала, отбывал командировочное наказание в городе, где я учусь, и находился в шести часах езды от моей матери. Два месяца мама ещё могла без него вытерпеть, но, когда его командировку внезапно продлили ещё на пару месяцев, тут уж не выдержала душа поэта. Пока я говорила с ней по телефону, она всё время жаловалась на свою несчастную одинокую судьбу, где ей, старой (смешно, ведь ей всего сорок), больной женщине скучно сидеть одной дома и тонуть под рутинной работой инженера в куче бумаг. Я была обвинена в том, что не звоню и не навещаю её, а её мужик был вообще венцом всех её бед. Выслушав её театральный плач, я заверила свою «старую», «больную» матушку, что обязательно буду звонить ей чаще и сообщу сразу же, если со мной что-то приключится. В общем, полтора часа беседы с моими родителями, ведь бабушка тоже мне звонила и с маниакальной заботливостью спрашивала: хорошо ли я кушаю, не холодно ли мне и нашла ли я себе парня — не подняли мне настроения. Я вообще не любила много говорить. И искренне всегда недоумевала по тому поводу: неужели моя бабуля думает, что я буду рассказывать ей о своей личной жизни? Господи, знала бы она, что творится в моей голове и как я себя в последнее время веду, она бы меня снова покрестила и заперла дома, не выпуская никуда кроме церкви. Я сейчас ничуть не преувеличиваю. Настя и Тим, присутствовавшие в это время около меня, ржали, как умалишённые. Конечно, наблюдать за моей скучающей рожей во время таких душещипательных диалогов — сущее наслаждение. В интернет я больше не заходила. Решила за выходные устроить себе разгрузочные дни от Гордеева. Но, это не помогло. Только усугубило ситуацию. Я уже открыто маялась, меряя из угла в угол нашу маленькую комнату и вертела в своих руках отключённый от внешнего мира телефон (сделала это на всякий пожарный, вдруг (бред, конечно, но мало ли) Гордеев узнает мой номер и решит позвонить). Я в тайне желала, чтобы он позвонил, написал или пришёл, но…, но это плохие мечты. За два дня я превратилась в измученную, бледную девушку, которая напрочь отказывалась есть. Что со мной происходило — не знаю, однако, Настю и Тима это беспокоило. Подруга решила спровадить Тима и ненароком выведать у меня причины моего болезненного состояния, но её попытка была с треском провалена, потому что я сказала, что у меня всё великолепно, мне снятся безмятежные сны про розовых пони, я до одурения счастлива и просто всего лишь слегка устала. Естественно в это не поверили, ну и пусть. Ничего из меня вытянуть больше девушке не получилось. Друг пытался меня расшевелить и развеселить, но у него тоже не выходило ничего стоящего. Соловьёва даже решила пожертвовать своим свиданием и бурной ночью с Кортиковым, но я ей этого не позволила. Руслан — лучший друг Гордеева, если блондинчик не тусуется с моей соседкой, он тусуется с Максом, а, следовательно, обязательно расскажет причину (Настя точно сказала бы ему причину, потому что врать своему парню — было для неё страшнее смерти), по которой его девушка его продинамила. А мне категорически не хотелось, чтобы Макс знал о моей депрессии, ибо тогда он может принять её на свой счёт и, в принципе, будет прав, но нельзя, чтобы он даже догадывался об этом. Я не верила ему. И не должна была в него влюбляться. Но раз уже второе вроде как случилось, теперь моя задача состояла в том, чтобы он и дальше оставался в неведении. Поэтому в воскресенье вечером Настя с понурой головой поклялась мне, что ни словом не обмолвится Руслану о моём положении, иначе я пообещала кастрировать её любимого самым жестоким способом, и я не шутила… наверное. Итак, Настю я сплавила, оставался Тим. Но друг ни под каким предлогом не собирался бросать меня, поэтому, когда рыжая соседка упорхнула к своему мачо, Тим рухнул рядом со мной на кровать, взял ноут и врубил первый сезон сериала «Ходячие мертвецы». Я, и правда, немного отвлеклась и даже расслабилась, уютно устроившись на тёплом плече своего друга. Мы даже не заметили, как уснули вместе, не выключив компьютер, который благополучно сдох батарейкой к самому утру. *** В понедельник в универе было просто немыслимое количество народу, такое ощущение, что за выходные к нам поступило ещё минимум полсотни студентов или это просто моё социопатическое воображение решило так думать. На улице заметно потеплело и даже начал подтаивать выпавший снег. Я не выспалась и выглядела, как моль после прокрутки в барабане стиральной машинки в воде с хлоркой. Бледная, с почти чёрными кругами под глазами, растрёпанная (как бы я ни пыталась, волосы в порядок привести утром мне так и не удалось), в чёрной тёплой толстовке с рисунком-абстракцией на ней, которая согревала меня, поскольку в последнее время я дико мёрзла, наверное, от недостатка еды. Есть мне всё ещё не хотелось, и Тиму не без труда удалось силком впихнуть в меня пару ложек овсянки, от которой я потом плевалась в туалете, потому что, дойдя до желудка, каша не захотела перевариваться, а тем более усваиваться. Стресс сказался на мне не самым лучшим образом, подобное я ощущала только перед сдачей ЕГЭ. Но сейчас… сейчас всё было по-другому. Иная причина. Проблема в том, что, если мои чувства к Гордееву в скором времени не иссякнут, мне грозит больничка и кормление через трубочку и капельницы. Ну, я, конечно, шучу. Анорексичкой меня сложно назвать, но… в каждой шутке есть доля правды. Плюхнувшись на своё место рядом с Настей и Тимом, я обмоталась наушниками, обхватила себя за плечи руками и погрузилась в мир музыки. Друзей всегда несказанно бесило, когда я предпочитала общению с ними свой плеер, а делала я это довольно часто, но сейчас, они лишь с тоской посмотрели на меня и ничего не сказали. Студенты постепенно прибывали. Первой парой сегодня поставили гистологию. Отлично, наша преподавательница сущий демон, но на её лекциях можно хотя бы ненадолго зависнуть в предмете. Мимо меня прошла как всегда до неприличия красивая Аня со своей свитой Барби. Девушка смерила меня холодным презрительным взглядом и, несильно задев моё плечо своей сумкой, прошествовала на задний ряд. Совершенная, но пустая. И зачем так выпендриваться, когда ты идёшь в институт? Я не поняла, что на неё нашло, ведь обычно эта девчонка даже не замечала меня, а сегодня как-то слишком открыто продемонстрировала свою неприязнь. Неужели узнала про меня и Гордеева? Настроение стало ещё хуже. Просто блеск. Только слепой ревности безмозглой курицы мне не хватало. Спустя минут пять в дверях показался слегка озабоченный Руслан и спокойный, как танк, Гордеев с вечной своей сардонической ухмылочкой. У меня перехватило дыхание. Я тут же вжала голову в плечи и стиснула изо всех сил свой плеер. Заметив моё напряжение, Тим наклонился ко мне и робко спросил: — Маш, ты в порядке? Я сдавленно кивнула, наблюдая за тем, как Макс направляется к лестнице, даже не удостоив меня взглядом. — Точно? — Сомнительно протягивает друг. — Да. — Шепчу дрожащим голосом я. — Просто мне холодно. — Не хочу, чтобы Макс меня заметил в таком виде. Я сейчас кажусь до безобразия жалкой. Тим вроде облегченно выдыхает и вдруг, ни с того ни с сего, обнимает меня за талию и притягивает к себе. Я удивлённо вздрагиваю и ошарашенно смотрю на улыбающегося друга. — Что? — Ворчит с довольным лицом Тимофей. — У меня температура тела выше, ты нихрена не жрёшь, вот и мёрзнешь, а так, я хотя бы тебя погрею. Я, всё ещё изумлённая столь нетипичным для него поведением, позволяю ему крепче стиснуть мою талию и вжать в своё тело. Настя рядом ехидно усмехается и неожиданно машет кому-то, стоящему за моей спиной, рукой. Я уже догадываюсь, кто там, но всё равно медленно поворачиваю голову и сталкиваюсь с полыхающим ненавистью и каким-то безграничным гневом изумрудным взором. Фак! Гордеев остановился прямо возле меня и теперь буравит сверху своими глазищами. Чуть пониже стоит Руслан и уже толкает своего резко затормозившего друга в спину. Я готова провалиться сквозь землю. Лицо Макса — непроницаемая маска и, мне кажется, что он еле сдерживается, чтобы не кинуться на…, но не на меня. Его глаза смотрят поверх моей головы. Озадаченно провожу визуальную прямую линию и отслеживаю его взгляд, который направлен прямиком на ТИМА! Что? Снова пялюсь на Макса. Мой друг касается подбородком моей макушки, и я чувствую, как он злорадно улыбается, а потом целует меня в темечко. Я непроизвольно отшатываюсь, но этого почти не видно. Тим просто впечатал меня в себя и обездвижил. Сила у него, как у супергероя. Что вообще происходит? — Привет, парни! — Радостно выпаливает Тимофей, специально привлекая своим задором и громкостью всех остальных любопытных слушателей. — Эм… привет, Тим. — Бросает неуверенно Руслан, уже вникнув в суть происходящего. — Макс? — Вопросительно произносит он, слегка пихая замершего Принца. Но Гордеев продолжает стоять столбом и не отводит от нас своего напряжённого лица. Как о многом мне говорят его глаза. Он просто в ярости и ему неимоверно сложно себя контролировать. Не люблю, когда он такой. Мне нравится, когда он открытый. Но даже сейчас я понимаю, что готова на всё, если он меня о чём-то попросит. Как же глупо всё это звучит. Нельзя зависать и поддаваться. Я не зомби. Я человек. Я личность. Но… какой же он всё-таки манящий… Мне неуютно. Я слегка ёрзаю, пытаясь освободиться из горячих объятий Тима, но у меня ничего не выходит. Это провал! Мне хочется громко заорать и выбежать из аудитории. Снизу раздаётся бодрый голос нашей преподавательницы лет пятидесяти, полной, светловолосой женщины: — Гордеев, Кортиков! Что застыли? Не создаём пробку, продвигаемся на свои места! Макс немного вздрагивает и делает шаг вперёд, обдавая меня своим ошеломительным ароматом. Горло стискивает комком. Хочу. Просто хочу. Просто его. Опускаю в пол свои бесстыжие глаза, которые уже сто процентов потемнели от воспоминаний о моём враге, и слышу полусвист-полувздох, переполненный каким-то тёмным гневом, а потом раздаётся скрип ступенек и быстрые шаги. Гордеев уходит, оставляя за собой лишь тоненький шлейф запаха. Я безвольно сползаю наполовину с лавочки, поддерживаемая руками Тима. Только сейчас замечаю, что мой плеер валяется на полу, вот почему я всё слышала. Лучше бы я не роняла от внезапного ступора свой айпод на пол, лучше бы я сейчас находилась в музыкальной нирване, которую создал своим голосом Адам Гонтье*. Тянусь за своими наушниками, но друг опережает меня и хватает с пола мой плеер первый, а затем протягивает его мне. Смотрю на Тима большими глазами. — Зачем ты это сделал? — Твёрдо интересуюсь я, хотя уже знаю ответ. Только он меня отнюдь не радует. Только сейчас для меня начинает, наконец-то, прояснятся суть некоторых вещей, на которых я упорно старалась не зацикливаться. — Что именно? — Косит под дурачка Тим и свободной рукой записывает тему лекции. — Обнял меня, когда зашёл Гордеев! — Начинаю злиться я и сбрасываю его руку со своей талии, ощущая буквально затылком прожигающий зелёный взор. Тим едва заметно морщится, а потом внезапно смотрит прямо мне в глаза, сверкая линзами своих очков. — Чтобы он знал, что ты не одна и ему с тобой ничего не светит! — Как-то грозно и внезапно рычит парень. Никогда не видела его таким взрослым и взбешённым. Неужели это ревность? Да, это ревность. Я не тупая. То, как Макс смотрел на Тима, и то, как мой друг отвечал ему, говорит лишь о том, что это ревность, причём обоюдная. В глазах начинает щипать. Тим. Неужели он… — Ты… — шепчу я, чувствуя себя преданной и оскорблённой. — Ты… как ты мог? — Шустова, Романов! — Раздаётся сердитый оклик нашей преподши. — Ведите себя тише! Мы на мгновение прикусываем языки, но, как только учительница возвращается к теме урока, снова вступаем в дискуссию: — Что мог? — Уже яростно шипит Тим. Настя толкает его локтем под рёбра, но он это упрямо игнорирует. Ей не по себе, но подруга не удивлена. Неужели? .. Она знала! С самого начала! Знала! Я в шоке. Кто ещё меня сегодня удивит и предаст?! — Почему ты не сказал мне, что… — делаю глубокий вдох. — Что ты… — Что я влюблён в тебя? — Тим горько ухмыляется, заканчивая за меня страшную фразу. — И что бы это изменило? Я тут же замолкаю. А действительно? Так значит… вот я слепая идиотка! Думала, ему нравится Настя, а на деле… я просто сама не хотела этого признавать. Бедный Тим. А я… А я просто овца! — Расслабься, Маш, я же знаю, что это невзаимно и ничего от тебя не требую. — Он что-то пишет в тетради, однако, я вижу с каким трудом даются ему эти слова, хотя он уже и свыкся с ними. — Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. И я твой друг. Ничего больше. — Он отрывается от своего конспекта и тепло мне улыбается. – Но, поверь мне, Гордеев тебя не достоин. Не совершай глупости. Он снова утыкается в тетрадь, а я чувствую себя последней мразью. Какая же я дрянь! Господи. Зарываюсь пальцами в свои волосы и устремляю свой растерянный взгляд в пустоту. Я не безразлична Тиму, он влюблён в меня. Как здорово об этом узнавать, сидя на паре. И я тем временем ещё схожу с ума по какому-то идиоту, который, похоже, дико бесится и ревнует, когда кто-то другой проявляет внимание и заботу по отношению ко мне. Ну, за что мне всё это?! Где же я так нагрешила? Я никогда не хотела любви! Никогда! Не мечтала об этих бурных страстях, что показывают в фильмах или описывают в книгах. Я хотела простого одинокого спокойствия, а в итоге, разбиваю сердце своему другу и мучаю сама себя мыслями о несбыточном, недоступном, не о моём, о Максиме. Правильно написал Пушкин: «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей.» Я типичная особь, типичная представительница женского пола. Я влюбилась в того, кто меня отталкивает, кто меня открыто ненавидит. Я влюбилась в того, кому совсем не нужна. Да, по каким-то непонятным мне причинам, я интересна Гордееву, до поры до времени. Скорее всего, это из-за его тупого чувства мести. Но, как только Макс добьётся своей цели, а если быть уж до конца честной, то он её уже вроде бы добился, значит, скоро, очень скоро он меня унизит и растопчет. В этом я хоть немного и сомневалась, но, будучи реалисткой, верила больше. Хеппи-эндов не бывает. Всё рано или поздно заканчивается. Мои чувства к Гордееву просто меня уничтожат. И не важно, буду я избегать его, или не буду, расклад один, финал один, и боль будет тоже одна… Просто надо забыть. Что бы он ни делал — надо забыть! Сосредоточиться на гистологии? Вообще никак. Я одна. Сейчас я одна. И пока в этом одиночестве я могу балансировать на краю бездны…. Хотя нет… своей кожей я всё ещё ощущаю чьё-то настырное наблюдение и негласное присутствие, поворачиваюсь на источник моего дискомфорта, который находится на три ряда выше, и улавливаю лёгкую улыбку на губах Гордеева. Чему он сейчас-то рад? Тому, что я отшила Тима, и он это видел? Макс слегка щурится, а у меня всё обрывается внутри от его обеспокоенного взгляда. Обеспокоенного? Он что, переживает из-за… меня? Вижу, как Гордеев поднимает что-то в воздух. Телефон. Я не понимаю. Он закатывает глаза и указывает пальцем на свой мобильник, а потом на меня. До меня медленно доходит. Лезу в карман и выуживаю оттуда свой телефон. Включаю. Жду пока загрузится. Тридцать четыре пропущенных, большинство с неизвестного номера. Но я не успеваю удивиться, как вдруг слышится звук нового сообщения. С удивлением открываю список смс, заодно косясь на Алёну Семёновну, которая что-то вещает про мышечные волокна. Преподша вроде не услышала звук. Новое сообщение. Открыть. С того же незнакомого номера, с которого мне звонили: «Ты в порядке?» Второй раз один и тот же вопрос за последние десять минут. Снова смотрю на Макса. Это от него! Он странно серьёзен. Неуверенно киваю, под неодобрительным взором Тима. Откуда у Гордеева мой номер?! Ладно, с этим потом… Он мне звонил? Снова шок! Но… зачем?! Гордеев снова улыбается и склоняется над своим телефоном, что-то быстро набирая. Я тут же включаю бесшумный режим и жду сообщение. Вибрация. Я изумлённо кошусь в экран, а потом на Макса. Тот разводит руками и подмигивает мне. Опять смотрю на пришедшее сообщение, не веря своим глазам: «Будь, пожалуйста, послабее. Будь, пожалуйста…»** *Адам Гонтье — солист группы Three Days Grace ** «Будь, пожалуйста, послабее. Будь, пожалуйста…» — строчки из стихотворения Роберта Рождественского.