Поддайся мне

Our Last Night — Forgotten Souls

— Ты должна это увидеть! — Раздаётся громкий шёпот взбудораженной Насти. Я не успеваю ничего ответить, поскольку никак не могу вникнуть в происходящее. Я в университете, вокруг снуют толпы студентов, но почему-то раскрасневшаяся от возбуждения подруга утаскивает меня куда-то в одну из аудиторий. Пара же в другой! Что происходит? Я не успеваю протестовать, потому что оказываюсь в лекционном зале, где чаще всего проводятся семинары по анатомии. Мой взгляд не блуждает по привычному пространству, ибо сразу же натыкается на небольшую горстку студентов, кучкующихся около стола преподавателя. Здесь одни знакомые лица, как раз тех учащихся, которые принимают участие в новогоднем мероприятии. Настя протискивается сквозь плотное кольцо народа, которых набилось сюда человек тридцать, при этом не выпуская из своей вспотевшей мягкой ладошки мою руку. Очередная авантюра? Что на этот раз? Заставит меня переписывать весь сценарий «от» и «до»? Ох, как же меня это всё заколебало. Нас нехотя пропускают вперёд, и недовольное выражение на моём лице сначала сменяется недоумением, потом ужасом, а потом злостью. Какого хрена? Прямо на столе учителя вальяжно расположился ухмыляющийся пренебрежительно Гордеев. Вот же… Вся его поза говорит о том, какой он на самом деле наглец! В глубине меня зародилось в ту же секунду непреодолимое желание укусить его, чтобы стереть с его лица эту самодовольную ухмылочку, которая просто лишала меня опоры. Чёрт! Я даже сейчас готова провалиться сквозь землю от того, насколько мне хочется накричать на него, а затем крепко обнять и рычать на всех, кто хотя бы приблизится на шаг. Он одет в свою любимую, и одновременно в мою любимую, чёрную толстовку. Волосы, как всегда, в диком хаосе… чёрт, даже неопрятным он выглядит до судорог обворожительно. Бледная кожа и тёмные круги под глазами… Жалость закипает в уголках глаз. Будь он со мной, я бы не допустила, чтобы он опять стал отстранённым манекеном с кукольной внешностью. В его руках простая чёрная акустическая гитара, а вокруг толпятся люди. Что же всё-таки происходит? Теперь я заинтригована, хотя знаю, что должна уйти, пока он меня не заметил. Но сейчас эта мысль второстепенна, как и мысль о том, что необходимо убить Соловьёву. С удивлением смотрю на растрёпанного отрешённого Макса, на его немного ссутулившуюся фигуру и тонкие длинные пальцы, которые бездумно перебирают струны, выбивая из нутра фанеры тихие, отрывистые звуки. — Ну же, Максим, сыграй что-нибудь! — Слышу я умоляющее тоненькое сопрано какой-то русоволосой девушки. От чего-то её восхищённый вид напоминает мне меня саму… Да уж… Гордеев с гитарой выглядит точно сам Аполлон, спустившийся с Олимпа. Ему только свиты из муз не хватает. Парень ехидно усмехается и поднимает свой несколько затуманенный взор. — Я и так играю. — Пожимает равнодушно плечами он, рассеяно оглядывая трепещущих в благоговении парней и девушек, вдруг его взгляд натыкается на меня и сию секунду останавливается. Воздух из лёгких словно выбивают. Голова тут же начинает кружиться, а к горлу подступает какой-то непонятный комок. На лице Макса скользит грустная улыбка узнавания и даже некоторого шока. Да уж, я тоже не ожидала своего присутствия в данном месте. — Ты спой. — Врывается всё тот же голос меж нами, заставляя Гордеева отвлечься от меня и притворно глубоко вздохнуть. — Ладно. — Делает одолжение он. Снова смотрит на меня, устраивается поудобнее на столе препода, опирает инструмент на своё бедро, перехватывая его уверенной рукой, и ловко принимается за тонкие металлические струны, заставляя гитару издавать отдалённо знакомую минорную мелодию. Где-то я это слышала… необыкновенное ощущение, затаиваю и без того прерывистое дыхание и, не мигая, гляжу на всклокоченные чёрные волосы, бледную кожу, острые скулы, готовясь услышать волшебный тембр. Но голос всё равно раздаётся неожиданно и чарующе нежно…Макс снова бросает на меня короткий взгляд, как бы желая что-то сказать…и говорит, через песню, слова которой, чёрт возьми, я знаю наизусть! Понятия не имею откуда… по-моему, она имеется в моём плейлисте. Этот мир резко лишается красок, звуков, людей… остаёмся только я, только он, только грустная реп-песня… практически наша история… - Не кричи, пожалуйста. Зачем эти истерики? У нас один корабль, нам к одному берегу. Слишком широкий Берингов, но не бросай вёсла. Всё будет хорошо, просто верь, серьёзно. Я вытру твои слёзы, ты с мокрыми ресницами Начнёшь рассказывать что-то, что мне часто снится. Мы до утра, как птицы. На одном дыхании, ближе к тебе — поменьше расстояния. Ты моя мания, я и не знал, что бывает, Когда человек меня с полслова понимает. Так это улыбает. Я знаю, что не лучший… Как же хочется на последней фразе просто кинуться к нему и просто зареветь, чтобы не было больше проблем, преград, просто быть с ним. Закусываю губу до такой степени, что рот наполняется ржавым вкусом соли…, но боли я не чувствую, физической, по крайней мере… Господи, Макс… Этот его виноватый проникновенный взгляд, направленный лишь на меня, его хриплый, немного прокуренный, но такой родной голос… каждое слово вонзает в меня точно тысячи бритв… я не соображаю, просто тянусь к нему…всем своим маленьким жестоким сердцем, своей порванной душой… я слабая… я хочу к нему. — По вискам пульс — я за тебя молюсь. За окном осень, листья рисуют грусть. Ночи тёмные, эхо тихое. Мы друг для друга яд, но нет другого выхода. Кажется, только он и только я понимаем, о чём поёт Гордеев… сейчас… он лучший, он самый лучший. Как же невыносимо. Видеть его, любить на расстоянии и понимать, что на подобное его самого толкает лишь желание поиграть или чувство жалости, смешанное с виной… - Брось в меня вазу, запутайся во фразах, Но всё равно тебя люблю, ты слышишь, зараза?! … Если бы "люблю"… судорожно глотаю вмиг остывший кислород, втягивая вместе с ним немое восхищение, которым пропиталась диффузно вся атмосфера вокруг. И я… я такая же, как эти зомби-студенты, что сейчас стоят рядом, ведь он играет и поёт для всех… Не только для меня, хоть и смотрит прямо в глаза, всё равно… я не могу на такое рассчитывать и надеяться. Ему не может быть больно! Он не любит меня! Не любит! Он просто не имеет права. Я смутно помню, почему он не имеет на это право, смутно помню, почему ушла от него… Сейчас я просто хочу быть с ним, но какая-то странная, непонятная реальность грубо накидывается на меня, призывая чуть ли не сгибаться от острого ощущения пустоты и мрака… — Я буду ласков, а ты сменишь клемы на стерву. Ну, значит, ты рождена, чтобы трепать мне нервы. Ору: «Какого хера наш корабль на мели?!» Но знаю, что потом, помиримся в постели. Лёгкая усмешка скользит по моим губам. Теперь уже мне резко становится всё равно. Как можно быть таким циником? Зачем он снова меня мучает? Зачем я оказалась здесь?! Зачем Настя приволокла меня сюда? Хочу уйти, но ноги не слушаются, и я остаюсь стоять точно пригвождённая к одному месту. От вибрации его тенора и дыхания хочется утопиться… просто потому, что он лишь однажды пел для меня… и сейчас поёт, но я упорно продолжаю это отрицать! Слишком реалистичная, слишком циничная, слишком стерва! Ненавижу себя за это, а его люблю! Люблю! Люблю!!! Горячей влажной струйкой чувствуется небольшая щекотка на щеке. Предательство… больнее, наверное, нет ничего. Он предал меня или я его предала… Такое нельзя простить. Моральные самоубийцы… — Неделя за неделей, крики потом взгляды с ропотом. Ну, значит, нужно кому-то, чтоб мы набрались опыта, Чтоб с утра шёпотом о мелком, но важном. И я сомневаюсь, что так способен каждый: Срывать листки со стенок, в истерике рвать в клочья. А ночью, в темноте, Рождественского строчки… Что? Теперь я просто обязана признать очевидный факт — он поёт мне! Для меня! Рождественский! Не верю! Машинально прикладываю руку к губам, боясь, что с них сорвётся надрывный всхлип… Импровизирует! Он импровизирует… пусть чуть-чуть, но… его зелёный выразительный взгляд сталкивается с моим и теперь уже не отпускает на волю. Это пытка! Но я согласна терпеть эту визуальную экзекуцию… как в дурацкой мелодраме Николаса Спаркса. Плевать, что люди вокруг, плевать, что все могут увидеть мою тихую истерику… я просто уже не в силах сохранять непоколебимый вид… не могу. Он говорит, что я нужна ему! Нужна! Я не могла понять всё неправильно! Значит, он что-то чувствует ко мне! Лицо незримо пылает… внутри всё переворачивается… снова терзаю губу… пожалуйста, физическая боль, отрезви меня, верни в адекватное состояние безразличия! Я даже незаметно для него щипаю себя за запястье, но ничего не чувствую кроме безмерного тепла по отношению к солисту напротив… — Будь моим кило милая, я тебе доверяю. Ты не задумываешься — берёшь ствол и стреляешь. Контрольный в голову мне, плюс в себя одиночный. Я подожду тебя там, ты придёшь это точно… Финальный проигрыш. Ещё более тоскливый, чем был в начале. Тишина, мгновенно воцарившаяся в аудитории, оглушает. Мысли никак не хотят возвращаться в нормальное русло, сплетаются в тугой комок, оставляя сознание абсолютно открытым и чистым… давно бы так. Не могу оторвать от него глаза, хочу, чтобы это всё длилось бесконечно вечно. Макс… не мой и такой родной… глаза снова чешутся, а нос щиплет… Он спрыгивает со стола, как-то слишком резко, нарушая этот момент, наш момент, ментального единения. Я вздрагиваю, тут же отходя от ступора, но всё ещё не готова сделать шаг ему навстречу, хотя уже безмерно хочется. Гитара кладётся на стол, и Макс сам делает этот решительный шаг в толпу, заставляя людей расступиться. Я слабая, я не смогла, а он сильный, он смог. Макс стоит прямо передо мной. Хочется закрыть лицо руками и убежать…, но от столь пристального взгляда, пропитанного скорбью и дымкой муки, мне теперь нигде не скрыться. Грудь сдавливает от непонятной боли. Теперь мне хочется кричать, но я снова ничего не делаю. Мы тупо стоим под изумлёнными взорами студентов и пожираем друг друга глазами. Я тоскую по тебе! Не видишь, что ли?! Я ТОСКУЮ!!! Я буквально кричу всем своим видом… и он слышит! Его руки тут же тянутся ко мне и обвивают в крепкое кольцо объятий. Не до конца соображая, утыкаюсь ему носом в грудь и чувствую тепло, его родное тепло, его запах… парфюм, сигареты, и его тело. Стук сердца, такое ощущение, вообще пропадает, но неожиданно автономная мышца принимается буквально рвано долбиться о рёбра. Обхватываю его за талию и льну к нему изо всех своих сил, чувствуя его облегчённый выдох. Молчание никто не нарушает. Совсем. Или мне так только кажется? Сейчас мне на всё плевать. Мне уютно в его руках. Верю — не верю… уже тоже плевать. Я верю. Опять верю! И снова доверяю! Я люблю его… как же от этого больно! Макс немного отстраняет меня и теперь уже ладонями обнимает моё зарёванное лицо. Столько неудержимой нежности во всех его жестах, мимике, улыбке. — Прости меня. — Шепчет он мне в губы. Я приоткрываю рот, не зная, что сказать. А что сказать? Я простила! Ведь я такая глупая, наивная размазня, которая любит, просто любит… — Прости меня. — Повторяю практически беззвучно за ним я, но он слышит, ведь эти слова предназначены только для него. Я понимаю, что мне извиняться надо ещё больше, ведь это я струсила и сбежала, я предала свои собственные чувства, когда нужно было забыть о том, как следует поступить, и просто довериться желаниям и любви… Мир не перестаёт кружиться… Чувствую себя, как за толстым пыльным стеклом, которое удаётся пробить только ему, только одним взглядом и лёгкой улыбкой, которую он тут же дарит мне. Еле уловимую, мгновенную, но такую, которую я люблю. Макс наклоняется ко мне и, обдавая тёплым дыханием мои губы, накрывает их своими, мягкими, вкусными, ласковыми… Всё… прощай, реальность! Растворяюсь в его руках, снова чувствуя, что плачу. Бесшумно, спокойно, от оглушительной боли воспоминаний и от невероятного облегчения. Мой… он мой… не отдам никому… не сейчас… Как сквозь вату слышу аплодисменты. К чёрту всё! Пусть они уйдут! Они лишние здесь! Не хочу ни с кем делить Гордеева. Сжимаю его толстовку, словно боясь, что он растворится… Воздуха нет… Точнее, в нём нет необходимости. (Люб!) Воздуха! Воздуха! Самую малость бы, самую-самую… (Лю!) Хочешь уедем куда-нибудь заново, замертво, за море? … Хочу! Сейчас! Куда угодно! Лишь бы с ним, лишь бы сейчас, лишь бы навсегда! От его губ передаётся столько эмоций и горя, что становится не по себе… я делюсь с ним тем же, упиваясь этим сладким моментом агонии…Полная дезориентация…потеря во времени и пространстве. Не важно, что будет дальше, важно, что он будет рядом… Его руки, надёжные большие ладони… тёплые… Большие пальцы рисуют огненные рисунки на моих скулах…не отпущу его! Ни за что! Звонок… на пару… плевать! Не сейчас! Недовольный гул рассеивающейся толпы нас немного принуждает очнуться. Совсем ненадолго, чтобы снова оказаться в объятьях друг друга, только теперь я обнимаю его за шею и, закрыв глаза, прижимаюсь щекой к его обжигающей коже. А Макс… он отрывает меня от земли и буквально вдавливает в себя… тоже не отпускает… тоже. Я, он и никого… я, он и тишина… я, он и бесконечность… Неожиданно Макс отстраняется от меня и голосом Насти произносит: — Шустова! Подъём! Что? .. — Подъём!!! — Заорал оглушительно он, я вздрогнула и крепко зажмурилась… *** С криком подскакиваю на кровати, ударяясь затылком о стену. Пока я прихожу в себя и потираю ушибленную голову, мой взгляд фокусируется на уже полностью одетой Насте. Это был сон. Всего лишь сон… Реалистичный сон. Даже с перебором реалистичный… От осознания и принятия этого на душе становится слишком гадко, точно я выпила на голодный желудок свекольный сок. За окном ещё слишком темно. Я вытаскиваю из-под подушки свой телефон, наушники которого разрывает очередная тупая песня о любви. Вот почему мне приснилось, как Макс исполнял трек Loc Dog. Просто я услышала его во время сна, и он спроецировался в моём подлом сознании в виде желаемой картинки. Люблю рок, но подсела на баллады… Определённо разрыв с Гордеевым не пошёл мне на пользу. Я отключила плеер и мрачно уставилась на Настю, которая почему-то сразу же умолкла со своими писклявыми «полундра» и «подъём», как только я очнулась. Девушка сомнительно косилась на меня. Господи, да что не так опять со мной? Чего она так пялится? — Ну, что? — Недовольно проворчала я, спрыгивая с кровати. Я ощущала себя какой-то разбитой. Точно побывала на войне. Хотя, откуда мне знать, как бывает на войне? Я слишком труслива для этого. — Ничего. — Подруга мгновенно постаралась принять беззаботный вид, но волнение её глазам не удалось скрыть. Да, что такое? Я подошла к шкафу, чтобы посмотреть на себя в зеркало. Мне потребовалась всего секунда, чтобы въехать в суть ступора Соловьёвой. На меня уставилось зарёванное отражение. Отлично. Песня — в сон, слёзы — в реальность. Просто замечательно. Позади шумно выдохнули. Опять сочувствие, которым я просто пресыщена. — Маш, зачем так мучить себя? — Насть! — Я раздражённо попыталась взять в дрожащие пальцы расчёску и создать из причёски в стиле «треш» нормальные волосы. — Всё, молчу! — Соловьёва быстро замяла неловкую ситуацию и направилась обуваться. — А… сколько времени? — Напугалась я. Неужели уже так много времени? Я проспала? Чёрт! — Семь утра. — Будничным тоном протянула Настя, натягивая на свои хрупкие плечики короткий пуховик. Я совсем перестала соображать. Какого тогда чёрта, меня разбудили в такую рань, и куда намылилась подруга ни свет ни заря? Настя, очевидно, поняла по моему вопросительно-возмущённому взгляду, что мне требуются по меньше мере два внятных ответа. Подруга замотала шею шарфом и, протяжно зевнув, устало произнесла: — Вчера вечером мне позвонили и сказали, что мероприятие переносится на более ближнее число, в связи с приезжающими гостями. Сразу после праздника у нас поставлены подготовка и зачёты, поэтому мне сейчас, как организатору, нужно нестись в универ в такую рань, чтобы решить вместе с Варей, как украсить институт. — Настя схватили объёмную сумку, в которой, по всей видимости, был заныкан чей-то труп, потому что она была просто устрашающе-необъятных размеров. — Ну, а меня будить было нафига? — Взвыла я, плюхаясь обратно на кровать и натягивая до самого носа ещё сохранившее своё уютное тепло одеялко. — Потому что, не сделай я этого, ты бы захлебнулась слезами и проспала. — Соловьёва хотела, чтобы это прозвучало, как шутка, но у неё не вышло. Я судорожно сглотнула и отвернулась к стене, чтобы не заплакать. Чёрт. Гордеев хуже героина. Он уже проник даже в мои сны и теперь влияет на меня изнутри моего подсознания, как психотропные вещества. — Прости. — Тихо извинилась Настя за свою оплошность. Я закусила губу. Уходи же. Уходи! Я чуть ли не молилась всему на свете, мечтая, чтобы Настя уже скрылась за дверью. Мои молитвы были услышаны, потому что, пробормотав на прощанье предупреждение о том, чтобы я не вздумала проспать, подруга умчалась. Я откинулась на подушки и уставилась в потолок, который с уходом Соловьёвой погрузился во мрак, как и вся комната. Исчезла Настя — исчез свет… в буквальном и переносном смысле. Мне было темно и одиноко. Хоть бы Тим вернулся, что ли… люди отвлекают меня, не дают свихнуться… *** POV: Макс. Писк будильника второй звук по отвратительности после звука закрывающейся входной двери. Но с недавнего времени я должен был вставать в несусветную рань, чтобы ехать к Андреевой по причине того, что ей всё время хочется ощущать моё присутствие рядом с ней. Разумеется, это бред. Просто она боялась, что я передумаю и уйду. Если честно, такие мысли постоянно меня посещают и, думаю, будут посещать до тех пор, пока вся эта ситуация как-нибудь не разрешится, и я прекращу быть зависимым от Андреевой. Беременность обрушила на мою голову столько проблем, о существовании которых я даже раньше не подозревал. Во-первых, из-за беременности Андреевой я должен был теперь всё время находиться рядом с ней, но возвращаться к ней в качестве парня, а уж тем более мужа, я не собирался. Конечно, девушка принялась угрожать мне отцом, но это меня не сильно тревожило. Я поставил перед ней несколько условий. Первое: доказательство беременности, которое официально предъявит выбранный мной врач в моём присутствии. Второе: никакого секса у нас с ней больше не будет. Третье: как только родится ребёнок, я должен получить свидетельство о нашем генетическом родстве. Унизительные условия, но необходимые. Я не хотел быть одним из тех идиотов, которых дурят девушки, чтобы удержать около себя. Почему-то я очень сильно сомневался в том, что это мой ребёнок. Или просто не хотел в это верить. Неделю я не посещал университет, таская Андрееву по всевозможным врачам, дабы убедиться в наличии ребёнка и в здоровье будущей матери, которая, несмотря на своё положение уже успела напиться и перепихнуться с Владом… И это только то, в чём мне удалось удостовериться лично. Когда же Аня узнала, что я не собираюсь жениться на ней ни при каких обстоятельствах, она заикнулась об аборте, но я категорически не позволил… Почему? Наверное, я не стану лицемерить и просто признаюсь: из-за Маши. Именно из-за неё. Она оставила меня, чтобы я был отцом. Конечно, мои родители пришли в ужас, когда узнали о беременности моей бывшей, однако после того, как я упорно отказался от аборта, им пришлось принять эту новость. — Зато хотя бы совершеннолетние, и ты не гей. — Попытался пошутить мой отец, но, кажется, за последнее время я вообще разучился улыбаться. Мне пришлось снова начать общаться с Владом, поскольку он был единственной компанией, которая ошивалась в доме Андреевой. Со второй я даже не хотел разговаривать. Но мне приходилось. А во-вторых, я ненавидел их всех. Причина? Всё та же. Маша. И я безумно скучал по Шустовой. Она снилась мне. Я много раз порывался поехать к ней, всё обсудить, найти какой-то выход, но каждый раз останавливал себя практически у самого порога. А нужен ли я ей? Зачем? Зачем я буду привязывать её к себе, ломать ей жизнь? Я люблю её. Поэтому должен отпустить. Единственный, кто поддерживал меня всё это время, был Руслан. Он призывал меня успокоиться и просто жить, пока всё не образуется. Кто-то скажет, что это глупый совет, но на деле… по-другому было нельзя. Мне осталось семь месяцев. И либо я освобожусь. Либо стану отцом существа, которое мне придётся полюбить. Но, как бы я ни ненавидел Андрееву, ребёнок был здесь ни при чём. И я всё ещё никак не мог поверить, что где-то внутри Ани, возможно, развивается мой будущий наследник. А какое наследство я ему оставлю? Я сам студент, который зарабатывал деньги на стритрейсинге. Что я могу дать ребёнку? Чему я могу его научить, если сам ещё практически ничего не знаю… более того, я не смогу принять его. Наверное, никогда не смогу. Целыми днями я был рядом совсем не с той девушкой, с которой мне хотелось быть. Её родители не настаивали на свадьбе, поскольку, каким бы влиятельным человеком ни был отец Ани, мой отец был круче… благо с собственными родителями мне повезло, и они согласились с моим решением для начала убедиться в том, что ребёнок действительно мой. Руслан также одобрил эту идею. К тому же, когда к моему глубочайшему сожалению, Аня действительно оказалась беременной после того обследования, которое я ей устроил, друг посоветовал мне отвлечься. Вернуться в университет и прекратить гробить свою жизнь за бесконечными угрызениями совести. Поначалу я пришёл в ужас от этого предложения, вспылил, хлопнул дверью, но потом… потом я понял, что так я хотя бы смогу быть к Маше ближе, хотя бы смогу её видеть и знать, что у неё всё хорошо. Никогда бы не подумал, что я способен на такие чувства. Эта девушка заставила меня испытывать настолько сильную ненависть, а затем любовь, что я даже не могу сказать: нормально это или нет. В тот же день я решил начать жить, как раньше. Разве что к моей жизни добавятся две составляющие: беременная Андреева и работа. Я всерьёз решил найти себе работу, но пока в этом не преуспел. Поэтому вечером мы с Русланом решили пойти на какую-то репетицию институтского мероприятия в честь Нового года. Мне пришлось, потому что декан пообещал за мои прогулы отправить меня к ректору, а попутно на отчисление. Вылетать из универа не хотелось. Однако, когда я подъехал к университету, Руслана ещё не было, поэтому, чтобы не замёрзнуть я, чертыхаясь, сам пошёл в нужную аудиторию. Никогда ещё не видел институт настолько безжизненным и пустым. Точно все люди вымерли, не только здесь, но и вообще во всём мире. Как во время апокалипсиса. Около нужной аудитории меня чуть не сшибла… она! Чёрт! Я думал, что не сдержусь. Нахмуренные брови, возмущённое лицо, которое стало резко пепельно-белым, когда Шустова просекла, в кого врезалась. И я просто сказал ей «привет». Просто поздоровался! А мне нечего было ей сказать! В тот момент нечего. Слишком неожиданной оказалась эта встреча. И я видел в её глазах ужас, сожаление, боль и тоску. Но все эти эмоции стремительно были спрятаны под маской стервы. Наивная, глупая Маша… она решила, что я действительно купился на её грубые слова тогда у забора. Она продолжает играть в стерву. И она делает это ради меня. Потому что не хочет, чтобы я бросал того, кто не заслуживает подобных жертв. И она убежала, даже не обернувшись, когда я её окрикнул. Мне хотелось в ту же секунду сорваться и рвануть за ней, но меня вовремя остановил голос Насти. — Не надо, Максим. — Покачала головой рыжая девушка, возникая на пороге. Мы с ней почти никогда не общались, но она, похоже, одна из тех немногих людей, которые были в курсе о нас с Шустовой. — Я просто хотел… — Начал было я. Не думал, что когда-либо буду оправдываться перед девушкой лучшего друга. — Я знаю. — Соловьёва грустно улыбнулась. — Просто ты сделаешь только хуже. Она пытается забыть тебя. Мне внезапно стало дико жарко, а в груди заныло. Она пытается забыть меня? Но… разве не этого я хотел? Неужели я надеялся, что она простит меня после всего, что произошло? Да, надеялся… — Не мучай её. А заодно и себя. Просто не надо. Девушка строго посмотрела мне прямо в глаза. И этим взглядом она как будто подтверждала свои слова. Но мне этого не требовалось. Я и так знал, как должен поступить, поэтому просто согласно кивнул, шагнул внутрь и попросил объяснить, что мне требуется сделать для предстоящего мероприятия. *** Несколько дней подряд я действительно пытался репетировать с Русланом и Настей. Соловьёва пела неплохо, даже приятно, однако все песни, которые она выбирала, были просто ужасны по своей наполняемости. Но высказываться, наверное, впервые в своей жизни мне не хотелось. Хуже было то, что мне тоже требовалось что-то исполнить. Но что? Петь желания не наблюдалось, да и какие песни, когда я постоянно думаю о Шустовой? Порой хотелось напиться, но Руслан не позволял. Он уверенно заявил, что, если я напьюсь хотя бы один раз, то я уйду в запой надолго. И он был прав. Я никогда не был запойным алкоголиком, однако убегать от проблем с градусами проще, чем справляться с ними на трезвую голову. Поэтому я не рискнул. Я лечил себя музыкой. Иногда это помогало, иногда выводило из себя. Я пытался написать песню, но забросил это дело на первой стадии. Плюнув на всё, мы с Русланом выбрали песню группы Killers — A Great Big Sled. Её я хотя бы сумею исполнить на троечку. Почему-то друг и ещё два парня-музыканта, чьи имена я даже не старался запомнить, были уверены, что петь буду именно я. Короче, меня не спросили, а я опять подчинился. И вот в чём состоял весь вопрос: это на меня так повлияла беременность нелюбимой девушки или любимая девушка меня всё-таки изменила? В общем, всё изменило свой привычный уклад. Всё… Ненавижу праздники, особенно Новый Год. Я в последние несколько лет проводил его по одному и тому же сценарию: большая компания, вечеринка, алкоголь, секс. А теперь, если мне чего-то и хотелось, так это напиться. Но напившись, я бы по любому сделал очередную глупость и, возможно, опять испортил бы день Маше. А расстраивать её мне хотелось меньше всего. *** В семь утра очередного серого будня меня разбудил знакомый рингтон, который стоял на Руслане. Поначалу я сбросил, но друг не успокоился и позвонил ещё. Поэтому мне пришлось ответить. — Кортиков, чё надо? Ты время видел? — Рассерженно буркнул я, щурясь от яркого дисплея телефона и как можно теснее прижимая его к уху. — Настя звонила. Сказала, что праздник переносится. Он завтра. — Не менее сонным голосом оповестил Руслан. Значит, неугомонная Соловьёва его тоже разбудила. Прекрасно. — Ну и пофиг. Песня готова. Забей. Я закрыл глаза, заворачиваясь в одеяло и откатываясь на тот край кровати, где когда-то спала Маша. И первая мысль даже с утра только о ней… — Есть проблема! — Зевая, сообщил Руслан. — Номеров не хватает, пара бальных танцоров не сможет выступить из-за того, что парень повредил ногу, а девчонка без партнёра не спляшет. — И чё? — Насторожился я, мгновенно пробуждаясь. Намёк ясен, сейчас будет катастрофа. — Нужен ещё один номер. От нас. Настя попросила. Исполни две песни. Она бы взяла себе, но она и так поёт три и ещё танцует. — Друг виновато вздохнул.  Ну, конечно, неугомонная Соловьёва попросила своего парня. Он ведь ей не откажет. У них же любовь. Порой эти их чувства выходили мне боком. Как, вероятно, и Маше. Маша… Скоро праздник, а я даже не купил ей подарка. А приняла бы она его вообще? Но… я всё равно должен показать ей, что она мне небезразлична. Знаю, я противоречу сам себе, однако… я должен хотя бы намекнуть ей на то, что я всё ещё хочу быть с ней, что я не забыл её, несмотря на собственные проблемы. Нужен подарок, от которого она не сумеет отказаться. — Эй, Макс, ты там дрыхнешь, что ли?! — Возмутились на другом конце телефона. Голос Руслана точно осенил меня. — Нет, не дрыхну, — очнулся от своей внезапной идеи я и впервые за полторы недели улыбнулся. — Звони своей Насте и обрадуй её. Кажется, я придумал нам песню. Конец POV: Макс.