Поддайся мне

A Great Big World — Say Something The National — I Need in My Girl

Одиннадцать отпечатанных в памяти цифр, быстро мелькающие по сенсору телефона пальцы и… «Абонент временно недоступен» вместо привычных гудков. Сброс. Заново. Одиннадцать цифр… — Макс! — Женский оклик и хлопок двери отвлекают меня на секунду от своего занятия, но я тут же к нему возвращаюсь. — Макс! — Второй оклик, теперь мужской. Не сейчас. Я почти дозвонился. Но снова механический голос робота. Ненавижу! Мобильник в ту же секунду полетел в стену и раскрошился салютом осколков. — Гордеев! — Меня резко крутанули и встряхнули за плечи. В глазах двоилось и плыло, но все равно я сумел различить перекошенное лицо Руслана и рядом с ним покрасневшее от слёз с разбухшим носом лицо Соловьевой. — Настя, — Кортиков обратился к своей девушке, не отпуская мои плечи. — Скажи ему. Я перевёл равнодушный взгляд на Соловьёву. Я не хочу ничего слышать. Всё это не важно. Важна лишь Маша и то, что я не могу услышать её голос. Здравый смыл даже не пытался закрасться в мой мозг и попытаться привести меня в чувство. Настя судорожно вздохнула и неожиданно взяла меня за руку. — Максим, — начала она, не отводя заплаканных глаз от моей переносицы. Странно. Почему она боится посмотреть мне прямо в глаза? Что это за подозрительная фобия? Значит ли это, что её слова будут всего лишь жалкой попыткой меня успокоить и не окажутся правдой? — Они не знают, сколько человек погибло и кто именно. — Её голос эхом прокатился по пустому коридору и завис в воздухе немой вибрацией. — Маши могло там не быть, но… Внезапно к горлу подступил комок, а в носу странно защипало. Это дурацкое "но"… оно всё портит. Как всегда! Оно всё только портит! Я не могу этого слышать, но должен. Должен знать всё. Я сглотнул и более осмысленно уставился на девушку лучшего друга. — Продолжай. — Выдавил из себя я, собираясь с духом, чтобы услышать всё от начала до конца. Настя вопросительно переглянулась с Русланом, и тот утвердительно качнул головой. Редко видел его настолько серьёзным. — Но вчера мне пришла смс-ка от Маши. Она сказала, что уезжает домой. В животе что-то противно сжалось и оборвалось. — Это ничего не значит! — Хрипло буркнул я совсем неуверенным голосом. Ни друг, ни рыжая одногруппница мне не поверили, разумеется. Кого мог убедить человек, который сам чуть ли не давится собственными словами? — Макс, я не могла ей дозвониться с того самого момента, как произошла эта авария. А это был ближайший рейс. Маша всегда ездит домой на автобусе. — Голос девушки дрогнул, а из глаз покатились слёзы. Отчаяние. Наверное, это было самое настоящее отчаяние. Настя отпустила мою руку и закрыла ладонями лицо, надрывно зарыдав. Руслан тут же забыл про меня и крепко обнял свою девушку. Свою. Девушку. Внутри меня начала образовываться зияющая бездна. Пусто. Холодно. Я стоял и тупо смотрел на то, как мой друг прижимает к себе любимого человека, пытаясь её успокоить, но я не чувствовал совершенно ничего по этому поводу. Невозможно. Я печально оглядел пол, усыпанный осколками, поддевая один носком ботинка, и лишь горько хмыкнул. Я потерял её. Это всё из-за меня. Маша… она… нет! Я не могу даже думать об этом! Она жива! Я не заблуждаюсь, я знаю это, ведь… боже, если бы я не прочитал её дневник вчера — она бы не уехала домой! Она бы осталась здесь! И… Невыносимо. Неужели я больше никогда не увижу её? Как мне верить в это? Я развернулся на пятках и медленно направился по коридору на выход, к лестнице. Позади хлопнула дверь аудитории. Послышались приглушённые голоса декана и историка, которые смешивались в единый шепчущий гул с голосом Руслана и дрожащим сопрано Насти. Не хочу ничего слышать! Я знаю, что они скажут… так всегда… я знаю! Сам не замечаю, как достигаю стоянки. Нахожу глазами свой ауди и иду к нему. В голове проносится вихрь воспоминаний: Вот Маша первый раз столкнулась со мной на лестнице. Уже тогда, с первой секунды, началось наше открытое противостояние. Теперь я могу вспоминать это лишь с улыбкой. Сколько гадостей мы говорили друг другу, сколько подлянок делали. Я был тогда абсолютно уверен, что могу прибить эту девчонку. Меня так ещё никто не бесил. Она просто мне не нравилась. Не знаю, почему. Просто не нравилась и всё. Может, я уже тогда осознавал, что меня неестественно к ней тянет? Меня всегда отталкивало, если человек, каким бы хорошим, красивым, добрым он ни был, может влиять на меня тем или иным образом. Я слишком свободолюбив и строптив. Но с ней… Каждый раз, закрывая глаза, я вижу её лицо. Это уже какая-то патология. Я боюсь моргать. Но… я не могу ничего с собой поделать. Наш последний день, который мы провели вместе… Как же я был тогда счастлив. Даже не счастлив, а просто находился, наконец, там, где должен был и с тем, с кем должен был. Я помню её запах. Просто до мельчайших деталей. Но у меня всё равно его нехватка. Я помню её глаза. Золотисто-карие. Но с янтарными прожилками. Я помню ритм её сердцебиения. Он немного учащённый и неровный, но, думаю, это была её реакция на меня… Я помню её поцелуи. Особенно один. Самый-самый нежный. Мне никто никогда не дарил подобного. А она подарила. И подарила его как раз в тот момент, когда мы были с ней единым целым, как в физическом, так и в духовном плане. Это слишком мучительно. Я открываю свою машину, залезаю внутрь и обречённо падаю головой на руль. А теперь её нет? Просто нет? Как мне теперь с этим жить? А стоит ли жить вообще? .. Я уловил скрип снега, как от шагов, на улице, но не сумел заставить себя посмотреть, кто там. Мне сейчас было совершенно не до этого. Дверь с моей стороны открылась, и в салон машины ворвался ледяной зимний воздух. Очередной повод для воспоминаний: «Мы с Машей стоим на крыше. Она глядит куда-то в небо, а я наблюдаю за ней. Очень холодно, но когда она рядом, всё отходит на второй план. Не могу от неё оторваться. Её радужки из-за солнечного света стали прозрачными, как крашеное бутылочное стекло. Она делает вдох, а затем выдох. Меж её немного приоткрытых губ просачивается облачко пара. Несколько прядок упали ей на лицо. И она такая маленькая. Действительно маленькая. Я чувствую себя рядом с ней просто атлантом. И мне хочется её обнимать, запускать пальцы в её струящиеся тёмно-русые волосы, которые доходят ей до лопаток, гладить большими пальцами её скулы и ловить каждый её наивный взгляд…» Как я мог от неё отказаться? — Максим! — Осторожно перебивает мои мысли голос Руслана. Уйди! Не хочу сейчас никого видеть! И говорить ни с кем не хочу! Да, и не смогу, наверное… в горле слишком тесно. Я хочу побыть наедине со своим сознанием. С Машей. Но друг всего этого не слышит, потому что я не произношу ни слова вслух. Он считает своим долгом помочь мне, поэтому вытаскивает моё несопротивляющееся тело из машины и громко хлопает дверью, отбирая у меня из непослушных пальцев ключи. Раздаётся писк, оповещающий о включенной сигнализации. Мы куда-то идём, преследуемые лишь своими собственными шагами и треском наста. Руслан молчит. Просто поддерживает меня за плечи. Как это всё глупо. Я в порядке! В полном!!! Но не протестую. Кортиков напоминает порой мне моего старшего брата… От воспоминаний об Макаре я мрачнею. Мой старший брат тоже погиб, тоже в аварии, тоже… почему тоже? Почему я не перестаю сомневаться в Машиной гибели? Я не смогу принять этого. Ведь именно она вернула меня к жизни, именно к той жизни, которая была когда-то давным-давно… Мой брат всегда был чемпионом. Его любили за прямолинейность и безбашенность. И я всегда пытался быть похожим на него не только внешне, оставаясь при этом слишком замкнутым. Я хотел стать немного иным, но таким же сильным, с характером. Моё бунтарство проявилось после его гибели, когда родители впали в транс от горя. Мне хотелось внимания. Их внимания. Хотелось утешения. Ведь мне тогда было так же больно, как и им! Но этого никто не понимал! Никто не знал! А просить я не привык. До последнего момента я прятал глубоко в себе эти стёртые обрывки безнадёжности. И мне удавалось забываться. Я жил так, как этого хотел бы мой брат. Я продолжал жить за него, отдавая дань его памяти. И это была не моя жизнь. Фактически я просто заменил своего брата, а люди приняли это, как должное. Даже Маше я не мог открыться. Хотя хотелось. Очень хотелось. Но с ней я переставал думать о завтра. Я вообще переставал думать. Я уже много времени не вспоминал Макара. Очень долго. И вот сейчас, когда эти прошлые мысли стали практически чужеродными, словно взятыми из какого-то глупого фильма, я заново ощущаю боль утраты. И такую дикую, что хочется выть. И эта боль подкреплена кровоточащими невидимыми ранами моей души. Мой близкий человек, сумевший вернуть меня в свой собственный мир равновесия и умиротворения, больше не существует… Макар был заменён на Машу. А Маша стала для меня практически отдельной Вселенной. Со своими тайнами и болью. И вместо того, чтобы беречь её, не повторять прошлых ошибок, я повёлся на поводу у глупых эмоций. У чужих эмоций. Но это были не эмоции моего брата… нет, это были мои собственные. Стритрейсинг позволил мне сблизиться с Макаром, услышать в порывах ветра, закладывающих уши, его голос, а в запахах солярки, бензина и асфальта уловить родной запах. Запах преследовавший меня на протяжении всей жизни, запах человека, читающего мне книжки и обучающего играть меня в карты и приставку. Именно поэтому мне так невыносимо. Я разрушил свои убеждения, изменил правила. Я хотел стать кем-то. И противоречить самому себе. Я пошёл на врача, чтобы доказать себе и остальным, что не один Макар хоть чего-то стоил. И я запутался. Потерялся. Из любой ситуации можно найти выход. А беременность Андреевой просто отговорка. И за всё приходится платить. Я предатель. Я предал троих людей. Брата. Любимую девушку. Себя. И всех троих я погубил. Осталось только покончить со своим существованием. Я устал разочаровывать людей. Я слабее, чем хочу казаться. Впереди внезапно просыпается реальное время и настигает меня чужими голосами. Один из них определённо мужской. И пропитан каким-то отчётливо уловимым горем. А второй женский. Похож на Настин. Как только мы подходим ближе, голоса умолкают. Я поднимаю глаза и встречаюсь с двумя парами чужих глаз: серыми и ярко-синими. — Я убью тебя!!! — Неожиданно вопит обладатель серых глаз, и через секунду мою челюсть обжигает саднящая боль. Я не могу устоять на ногах и падаю ничком на землю. — Трус! Ублюдок! Ненавижу! — Кажется, меня бьют, и я чисто инстинктивно начинаю сопротивляться. Но мне всё равно. Боль от ударов я не ощущаю. Чувствую лишь толчки. Сам обрушиваю на чьё-то тело кулаки, но при этом совершенно этого не осознаю. Я даже не понимаю, кто мой противник. — Руслан!!! — Кричит испуганное сопрано. Между мной и сероглазым вклинивается что-то большое. И это большое оказывается моим другом. Кортиков оттаскивает от меня сопротивляющееся тело. Я принимаю полусидячее положение. В моих руках, почему-то, зажаты чьи-то очки. Знакомая оправа. По всему телу идёт неприятная пульсация, но мысли её притупляют. Иррадиация боли, но только физическую перебивает душевная. Во рту противный солёный привкус ржавчины. Сплёвываю на снег. Он мгновенно окрашивается в алый. Ощупываю языком зубы, дёсны, губы… щиплет. Значит, мой соперник разбил мне нижнюю губу, что ж неплохо. Как сквозь вакуум до меня доносится перебранка, пыхтение и маты. Замечаю, что Руслан до сих пор удерживает кого-то очень рьяно вырывающегося. Узнаю в фигуре Тима, протестующего против стального кортиковского захвата. Вот, кто так яростно пытается выбраться на свободу. И вот кто рассёк мне своими кулаками губу, кажется, подбил скулу и отдавил пару рёбер. Очень даже круто для ботаника. Однако мои удары нанесли ему гораздо больший ущерб. Нос разбит, и кровь заливает собой лицо Романова, один глаз заплыл, волосы взлохмачены… кажется, я даже умудрился выбить ему зуб. Черт! Маша мне этого никогда не простит… Маша! Сам того не понимаю, стискиваю в обледеневших пальцах очки, слышу характерный хруст лопнувшего стекла и острую боль от вонзившихся в руку осколков. Но сейчас мне на это плевать. Маша. Моя Маша. Я больше никогда её не увижу! Тим прав! Я трус. И ублюдок. — Романов! — Прикрикивает на брыкающегося ботаника Соловьёва. — Угомонись! Всем сейчас хреново! — Но это же всё он! — Рычит в ответ Тим, пытаясь дотянуться до меня ногой, но сослепу делает это криво и промазывает. — Но сейчас ещё ничего неизвестно! — Руслан грубо встряхивает его за плечи. — Угомонись! Уже ничего не исправить! Даже кулаками! Надо ждать! Я наблюдаю за всем этим с каким-то снисходительным равнодушием. Всё напоминало плохую постановку за кулисами одного из местных театров. — Пусти! — Наконец, выдохнув, прошипел Тим. — Пусти, я в порядке! Для убедительности он сбросил с себя руки Кортикова и развернулся, чтобы уйти. — Ты куда? — Удивилась ему вслед Настя. — Домой. — Раздалось глухое в ответ. — Мне нельзя находиться рядом с этим… — Романов обернулся и смерил меня презрительным взглядом, даже отвратительное зрение позволило ему послать свою ненависть прямо мне в зрачки. Тим сплюнул в снег кровью и заковылял по направлению к общаге. Теперь всё внимание было обращено только на меня. Руслан протянул мне руку, но я уже поднялся сам, процедив сквозь крепко стиснутые зубы, что тоже в полнейшем порядке. — У тебя кровь! — Внезапно пискнула Соловьёва, в один миг материализуясь рядом. — Да, ну?! — Съязвил я, за что тут же огрёб неодобрительный подзатыльник от рыжей. — Не паясничай, клоун! Всё, правда, из-за тебя! — Фыркнула тихоня и взяла меня за ладонь. Я поморщился, когда она принялась методично вытаскивать из моей ладони острые осколки. Руслан пикнул своими ключами. Только сейчас я понял, куда меня притащили. На другой конец автостоянки, Наверное, решили, что мне нельзя оставаться одному, поэтому я сейчас и стою около БМВ Кортикова весь изгвазданный в собственной крови и в крови Романова. Спасли меня от суицида и глупостей. Даже смешно. Руку мне обработали и перебинтовали, воспользовавшись аптечкой Руслана, а одежду заботливо отряхнули от снега. Жаль, что так же нельзя залечить разбитое сердце и стряхнуть с него печать скорби. — Садись! — Кивнул на заднее сидение Руслан. Я послушно влез в салон. Спорить не хотелось. Я устал. И не мог думать больше ни о чём, кроме этой идиотской аварии. После смерти брата в голове образуется картинка битого стекла, напоминающего крупную ледяную росу на асфальте. Неподалёку искорёженный от удара о бампер машины мотоцикл, дымящийся после взрыва. И… перед глазами мутнеет, а желудок противно сжимается. Тело, покоящееся по форме креста. Шлем на голове, благополучно скрывает лицо водителя, которое через секунду демонстрируют для опознания врачи скорой помощи. Неестественный крик. Мама. Она никогда так не кричала. Надрывно. Громко. Мучительно. Руки брата разброшены в стороны. Его кожаная куртка от чего-то тёмного и липкого в свете уличных фонарей. Кисти вывернуты под ненормальным углом. Он напоминает сломанную куклу в одном кроссовке. А под курткой виднеется чёрная толстовка, которая теперь у меня. Странно, но это единственная вещь, оказавшаяся целой после той аварии… Неожиданная вспышка озарения. Авария… Точно! — Руслан?! — Хрипло позвал я друга, когда он умостился за рулём и заботливо пристегнул свою девушку на соседнем кресле. Кортиков повернулся на мой голос, вопросительно раскрыв свои тёмные глаза. — Я хочу туда. На место аварии. — Сдавленно пробормотал я. Теперь в мою сторону оглянулась ещё и Настя. — С ума сошёл?! Там же всё оцеплено! — Попытался отговорить меня Руслан, обменявшись со своей девушкой озадаченными взглядами. — Мне плевать! Отвези меня туда! Или я поеду сам! — Я уже собрался выйти из машины, но Кортиков заблокировал дверь и завёл мотор. — Ладно! — Сдался друг, выруливая на дорогу. — Ты сам этого захотел. Я знаю, Руслан. Знаю! *** Мы ехали молча. Руслан хотел было развеять эту гнетущую тишину, включив радио, но Настя резко зашипела на него, как только услышала несколько мажорных нот. Настроение было не для музыки. Давно я не ездил на пассажирском сидении. Это было непривычно. Вид сбоку совсем не такой удобный, как вид спереди. Я уставился в окно, наблюдая за проносящимися машинами, зданиями, деревьями. Вот мы проехали мой дом, где мы с Машей в первый и последний раз принадлежали друг другу полностью. Сплетение рук, ног, частое прерывистое дыхание, возбуждённые стоны. Я смотрел в её глаза и видел там нежность, тонущую в вязком, как карамель, желании. А ещё, я тогда этого не понял, но в её глазах отражалось неимоверное количество любви. Как я после этого мог с ней поступить подобным образом? А теперь уже поздно! Поздно!!! Всё кончено! И я её больше никогда не увижу, не обниму, не услышу её голос, не коснусь её мягких волос, не вдохну её запах, не поцелую… В душу постепенно закрадывался леденящий сосуды и сердце страх. Руки сводило невидимой судорогой. Хотелось курить. Я еду, возможно, на могилу к своей девушке. Как мне это перетерпеть? Если я закричу от тех эмоций, что меня переполняют, моей болью будут оглушены все. Я эгоист. И не хочу ей делиться. Лихорадочно пытаюсь отвлечься. Не получается. Почему тела не опознаны? Что в этом, черт возьми, сложного? А как же документы? По ним разве нельзя установить личность? — Долго нам ехать? — Поинтересовался нервозно я у Руслана, когда мы выехали за черту города. Друг кинул беглый взгляд на навигатор и положительно кивнул. — Часа три. Я подавил тяжёлый вздох, который для меня был вздохом облегчения. Ещё три часа незнания. Три часа пытки. И три часа надежды. Что я буду делать, если её нет? Да, я отказываюсь в это верить, но… это всё моя вина! Она погибла из-за меня! Моя маленькая девочка погибла! .. В горле заклокотало, а глаза и нос защипало. Я почувствовал на щеках горячую скудную влагу. Никогда не плакал. После смерти брата дал себе установку этого не делать, а сейчас… Слишком много боли скопилось внутри. Ей не хватает во мне места. Она вытекает! Но я не хочу терять ни капли! Эта боль — часть моей любви к Маше, а без Шустовой я не могу жить. Не могу. В зеркале заднего вида я случайно встретился с таким же подавленным взором. Настя. Она тоже безумно боится. Боится того, что узнает. Я это уже проходил. Только четыре года назад мне абсолютно точно сообщили, что надежды нет. Так почему она должна быть сейчас? Почему я так тупо расстаюсь с теми, кем дорожу больше собственной души? Почему Шустова уехала? Почему? Хотя… я ведь знаю почему. Из-за меня! Я причинил ей боль. Я собственными руками толкнул её в лапы смерти, когда надо было прижать к себе, терпеть её взбрыки, но только не отпускать! Я ведь люблю её. Правда, люблю. А она даже не знает об этом! Она совсем ничего обо мне не знает! Я даже от неё был закрыт! А она доверяла мне! Наверное, Маша решила, что я ненавижу её, мщу, но это совершенно не так! Она так и не услышала от меня признания, а у меня не раз появлялась удобная возможность, всё ей сказать. Я постоянно думаю о ней. И думал… А ведь всё могло стать нормально. Скоро пришли бы результаты теста на отцовство. И у нас с Машей мог появиться шанс… Она столько раз меня прощала, терпела мои глупые поступки, а ведь мы были с ней вместе так мало… Как я хочу быть с ней. Как мне её не хватает… Если её нет — что тогда? — Не думай об этом. — Прошептала Соловьёва незаметно склоняясь ко мне. Я удивлённо вскинул бровь. Я же не говорил ничего вслух, как она? .. Она понимающе улыбнулась. Но улыбка вышла слабой, если не сказать мёртвой. Везде эта чёртова смерть! И Настя понятия не имеет о том, что испытываю я. Её поддержка меня бесит! Опоздали со своим сочувствием! — Просто надейся и верь. — Пробормотала она тихо, очевидно, замечая мою гримасу ярости, и скрылась за спинкой кресла. Легко сказать…, но терять больно. Больно терять надежду, больно терять веру, но ещё больнее терять любовь. А сегодня я могу потерять всё это в одночасье. Ма — ша… Такое простое имя из детских сказок. Маша. Машенька. Машуня. Самая любимая… Я так больше не могу. Мне просто не по себе. Мне нужно себя чем-нибудь занять. Это невыносимо. — Настя, дай мне мобильник. — Потребовал я у рыжеволосой девушки, вырывая её из невесёлых мыслей. Соловьёва без вопросов, но с огромнейшим сочувствием покорно протянула мне свой телефон. И пусть она думает, что это бесполезно! Пусть! Я буду звонить до тех пор, пока кто-нибудь не возьмёт эту идиотскую трубку! Я даже дозвонюсь в ад и в рай! Я дозвонюсь всем, лишь бы услышать ЕЁ голос. Даже если Маши не станет, я буду звонить на её номер бесконечно… хоть что-то в этой жизни я сумею увековечить! И снова всё по новой. «Абонент временно недоступен». Сброс. Хоть какое-то развлечение. *** За окном начал накрапывать мелкий дождь. Капли, точно живые бисеринки ртути, бежали по стеклу, оставляя точечные следы на его поверхности. Странно. Такого я не припомню. У нас всегда дикий холод, только снег и метель, откуда зимой дождь? Словно природа решила поплакать за меня. Не знаю, сколько мы проехали, но Настин телефон уже успел разрядиться от моих бесконечных вызовов и вот-вот должен был отрубиться. Дорога превратилась в настоящий кошмар. Трещины в асфальте образовывали целые ямы, которые приходилось медленно объезжать. Я бессильно откинулся на спинку кресла и скользнул взглядом по виду, открывающемуся через лобовое стекло впереди. — Вы достигли пункта назначения. — Сообщил навигатор, но этого не требовалось. Перед глазами предстала ужасная картина. Куча машин возникла точно из ниоткуда, создавая цепь и практически закрывая собой табличку «Трасса временно закрыта. Объезд.». Люди толпились на обочине. В большинстве мужчины. А машины — фуры. Дальнобойщики в спецовках. Кто-то стоял и курил. Кто-то хмуро прихлёбывал чай из пластикового стаканчика и перебрасывался угрюмыми фразами с не менее угрюмым собеседником. Но главное было впереди. Эта пробка скрывала за собой нашу цель. Я выпрыгнул из машины Руслана быстрее, чем друг остановился. Мне надо было попасть туда. В эпицентр. Шум слишком оживлённой трассы накинулся на меня со всех сторон. Не обращая внимания на предостерегающие крики водителей и друзей, я помчался по прямой, поскальзываясь, спотыкаясь, падая на четвереньки и вновь поднимаясь, туда, где, возможно, была ОНА. Как будто я надеялся воскресить её или повернуть время вспять. Над головой грохотали винты вертолётов. Транспортируют тела… А может, всё-таки есть выжившие, пострадавшие? Хоть бы она оказалась жива! Наверное, я впервые молился. Не знаю кому, просто молился… я был согласен пасть ниц и просить, чтобы забрали меня… глупо. Последний грузовик отделял меня от жуткой красно-белой ленты, натянутой по слишком большому периметру. Под подошвами захрустели хрупкие стёкла. Я поднырнул под ограждение, пока один из полицейских переговаривался по рации. Слишком много машин. И людей. И вот я увидел, увидел то, чего жутко боялся. В глазах мгновенно потемнело. Автобус был перевёрнут, вокруг, как в самом идиотском боевике, куча металла, стекла, разбросанных вещей и бурых пятен. МЧС составляют вместе с полицией протокол. Кто-то что-то оспаривает и доказывает. — Кто вы? — Раздаётся сухое официальное прямо над ухом. — Сюда нельзя посторонним. Но я уже не слышу. Мой взгляд прикован к ряду чёрных мешков около автобуса. Как их много… Меня пытаются схватить за локоть, но я дёргаюсь и вырываюсь. Зубы сводит неистовой ломотой, а ладони немеют. Запах бензина, масла, пота и металла. И металл отнюдь не от фуры, что съехала с обочины практически в кювет… Так пахнет гемоглобин. Соль. Ржавчина. КРОВЬ! Я перебарываю приступ дурноты и начинаю медленно двигаться к чёрным пакетам. Люди не могут быть такими маленькими. Они же не гномы. Но тогда кто лежит в этих мешках? Сзади раздаётся шипение рации и вроде знакомые голоса Руслана и Насти. Но это всё фон. Ничего не имеет смысла и чётких очертаний кроме этих ужасных пакетов. Снег выпачкан чёрным и красным. А сверху льёт вода. Как-то жарко. Даже душно. Лицо просто заливает… То ли это пот, то ли я всё-таки реву, то ли и то, и другое, и дождь. Нет сил… Колени подгибаются, и я приземляюсь около первого мешка. Рука самопроизвольно тянется к длинной молнии. — Стой! — Оглушительно и даже грозно вопит кто-то рядом. Моя рука перехвачена натруженной ладонью с короткими мозолистыми пальцами. — Кто это? Почему посторонние здесь? — Меня грубо поднимают на ноги, а я не в силах прекратить пялиться на эти чёрные тела. Почему-то всё кажется слишком ирреальным. Меня резко разворачивают, и я различаю крупные несовершенные черты лица какого-то наполовину лысого мужика в синей форме. Он вопросительно оглядывает меня, а к нему в этом время подходят из-за спины несколько таких же синеформых человек. — Кто впустил? — Вопит он. Я остаюсь в прострации, хоть и всё понимаю. Но мне уже всё равно. Ни страха, ни гнёта боли… пус-то-та. — Евгений Василич! — Робко пищат справа. — Молчать! — Рявкает мужик, сгрёбший меня в охапку. Он мне кажется смешным и даже нелепым. Я ведь выше его почти в два раза…, но сейчас мне не до шуток. — Кто такой? — Спрашивает уже спокойней плешивый МЧСник. В его пытливых немного заплывших глазках сквозит тревога. Надо бы ответить, но понимаю, что не могу разлепить губы. В висках стучит. В голове каша. Неверие смешалось с впечатляющим обзором. — Да, пусти! — Нарушают мою немоту и неловкую паузу голосом Кортикова. — Макс! Макс! Пусти, говорят! Слышится возня. Я с полнейшим отсутствием наблюдаю за тем, как мой захватчик устало и недовольно кивает, разрешая впустить моего друга, который где-то умудрился потерять свою Настю. Кортиков вырывается из рук обозлённого парня, по виду всего лишь практиканта или кого-то типа того, и уверенно направляется к нам. — Ты с ним? — Издалека вопрошает хмурый МЧСник с лысиной, переводя взгляд с Кортикова на меня. Руслан утвердительно кивает головой, но Евгений Васильевич, так его назвал один из подчинённых, не может этого видеть, поэтому, скорее, просто всё понимает заранее. Пока Кортиков что-то принимается лихорадочно объяснять этому мужику, тот не отводит от меня своих голубых глаз. На его лице прорезались возрастные морщины, а кожа жирно блестит, но всё равно этот неказистый МЧСник вызывает во мне какие-то странные ощущения доверия, что ли. Руслан неожиданно замолкает. Выражение Евгения Васильевича меняется, на место угрюмости приходит мыслительный процесс. — Пашка! — Громко орёт он, заставляя меня немного вздрогнуть. Даже дождь прекратился от его крика. Около нас мгновенно вырастает паренёк в оранжевом жилете поверх формы. — Документы пассажиров все разобрали? — Интересуется мужик, отпуская меня и поворачиваясь к своему подчинённому. Парень бурчит что-то невразумительное. — Не мямли! — Да, то есть, почти все, товарищ полковник! — Выдаёт, тут же выправляясь по стойке смирно, юноша. Голубые глаза снова возвращаются ко мне. — Имя. — Бросает Евгений Васильевич. — Маша. Шустова Маша. — На автомате отвечаю я, стискивая в замёрзших пальцах не понятно как оказавшийся в них Настин мобильник. Я даже не чувствовал холода до этой секунды. Стресс? Шок? Страх? Моё состояние нельзя описать. Мне сложно дышать. И говорить. А ещё мне сложно просто концентрироваться и думать. Ведь там, где-то среди этих несчастных людей, может быть моя Маша. — Есть такое имя в списке, лейтенант? — Выразительно поднимает бровь полковник. Парень выуживает откуда-то из-под жилета планшет и принимается его листать. Шорох страниц кажется вечным. Ощущаю, как на моё плечо опускается чья-то тяжёлая ладонь. Руслан. Пытается поддержать меня. А мне от этого только хуже! Значит, он уверен, что её нет! Он уверен!!! Лейтенант шевелит про себя губами, пробегая глазами быстро список, а потом отрицательно качает головой. Кажется, я подавился кислородом. На мгновение, всего лишь на миг, мне удаётся испытать невероятное облегчение, пока парень не выдаёт: — Есть неопознанные. Там сложно без экспертизы определить, кто это. Лица сильно изуродованы. Ребята ещё не внесли их имена в базу, может, и есть… И снова гнетущий страх возвращается на место. Полковник холодно кивает и в очередной раз глядит прямо на меня. — Опознать сможешь? Я положительно моргаю, хотя уже не уверен ни в чём. И мы куда-то идём под сердитый выдох Евгения Васильевича. Чёрные мешки всё не кончаются. Однако неподалёку я замечаю много снующих, как муравьи, МЧСников. Они сгрудились у одного конкретного места, к которому нас, как выясняется, и ведут. — Приметы есть? И во что была одета?! — Несколько потусторонне звучит бас полковника. Я закрываю глаза, глотая подступившую к горлу горечь. Взять себя в руки мне слабо. Неизвестность хуже всякой пытки, но, пока есть надежда, я должен бороться… — Чёрное пальто. Тёмно-русые волосы, золотистые глаза. — Шепчу я, рисуя в голове самый любимый образ. — Есть девушка в чёрном пальто. Брюнетка. Под описание подходит. — Согласно подтверждает лейтенант, равнодушно листая свои записи. — Сухарев! Сдрисни! — Огрызается полковник. Внутри всё резко обрывается. Пелена застилает весь обзор. Лейтенант послушно ретируется, оставляя нас на попечение своего командира. — Эй, парень! — Меня осторожно трогают за предплечье. — Ты уверен, что справишься? Я умудряюсь положительно качнуть головой. Мы останавливаемся около какого-то пакета. Запах крови и обожжённого мяса въедается в мой мозг и впитывается в одежду. Значит, автобус всё-таки взорвался. Но, почему не узнаны только несколько человек, а каркас самой машины не обуглен? Ведь времени было предостаточно! Авария произошла вчера!!! Почему они всё ещё здесь? Почему никто не может мне толком объяснить была ли моя девушка здесь или нет? Почему? Из-за скользкой дороги? Или из-за медлительности транспорта? Почему всё так долго? Хотя… имеет ли сейчас это хоть какое-то значение? Полковник наклоняется и тянет за молнию. Я не могу смотреть. Замок медленно ползёт вниз, обнажая ужасающее зрелище облезлой кожи и палёных волос. — Готов? — Спрашивает МЧСник. Я судорожно сглатываю, вцепляясь в локоть Руслана мёртвой хваткой. — Готов. — Одними губами произношу я. Полковник делает глубокий вдох и… Мир замирает. Сердце останавливается. Всё вокруг резко теряет цвет, вкус и звук. И это страшное бесчувственное настоящее разрывает оглушительная в данный бесшумный момент трель. Я не сразу прихожу в себя. Моя рука вибрирует от громкой попсовой мелодии. Машинально провожу пальцем по экрану, не отдавая отчёта своим действиям и не отрывая взгляда от обгоревшего чёрного черепа, представленного мне, подношу телефон к уху. — Настя? Ты что-то хотела? В мгновение ока я теряю равновесие и оседаю на асфальт, закрывая глаза. Не верю своим ушам. — Настя? — Тихий, надломленный и несколько хриплый голос всё ставит по своим местам и заставляет меня издать сиплый всхлип облегчения. Мир начинает кружиться. Краски возвращаются. Я уже не узнаю в погибшем теле свою Машу. Труп девушки в пакете отодвигается на второй план. Полковник с сердобольным лицом отъезжает туда же. На лицо падают первые капли возобновившегося дождя. Я разлепляю сухие губы и мысленно кричу: — Маша!!! Но получается не мысленно. И робко. Практически бесшумно. — Маша!!! — Повторяю, как мантру. Перед глазами пляшут яркие пятна, а в груди начинает разгораться немыслимое горячее чувство стыда и счастья. — Маша! Но вместо ответа я слышу лишь короткие гудки, оповещающие о том, что мне больше нет места в её жизни. Ошарашенно тыкаю пальцем на очередной вызов, чтобы вновь услышать её голос, меня не волнует больше ничего, но телефон гаснет и умирает. На этом кладбище я всё-таки похоронил надежду.