2.
3 июня 2015 г., 14:37
Если весна пахнет первой любовью и вишней, то осень обладает запахом страданий и потерянных возможностей для исправления. Бабочки в желудках заменяются кладбищами в молодых ртах, заполненными словами, которые погибли от дрожащих губ; сердца, которые не были разбиты, еще не замерзли, вечная зима вросла между ребрами.
И все же, некоторые добропорядочно скажут, что осень - это теплое время года, с его красно-коричневой палитрой, голыми ветвями деревьев, растущими в небо, и разноцветными листьями на тротуарах.
В многоквартирных домах нет красного. Бетонные здания поднимаются от земли к небу - цунами безжизненной серости в каждой тени между черным и белым; рабочие районы как ярчайший пример ахроматичной реальности. Узкие улочки ветвятся через пригороды, приводя к концу цивилизации.
Вороны сидят на уличных фонарях, наблюдая за прохожими, которые идут на работу и возвращаются домой после десяти, вырвавшись из ловушек тесных кабинетов. Сильная экономика для сильной страны. Кого волнует, что дети едва знают своих родителей. Вскоре, "мама" и "папа" станут иностранными словами.
Хосок никогда не называл свою мать "мамочкой". Это слово теплое, нежное, полное любви - такое, какой она никогда не была. Она всегда была для него "мамой" - холодной, удаленной, сидящей на другом конце стола во время обязательных семейных обедов.
"Можешь передать мне соль, мама?"
"Мой день прошел хорошо, мама. А как твой?"
"Родительское собрание будет на следующей неделе, мама".
Мама. Мама. Мама.
Удар в живот, в сердце в синяках. Резинкой на запястье, сжимающей его, пока кожа не покраснеет, пока вены не начнут пульсировать от боли, пока не получится затянуть слишком сильно - рука его матери поднята высоко в воздух - и она щелкает - звук удара ладонью матери по его щеке. Кожа красного цвета; это жалит. Она ему больше не мать - незнакомка, как миллион других людей, которых он встречает на улицах.
Ворона над его головой кричит, и его воспоминания развеиваются. Все, что осталось, - помутнение зрения.
В многоквартирных домах дети скучают, и граффити расцветают на задних частях зданий; пятно цвета среди серого бетона, напоминание о подростковых восстаниях и бурных годах. Его метка должна быть среди сотен других. Баллончики с краской лязгают друг о друга, тонким металлом о тонкий металл. Знакомый звук.
Он идет вниз по тому же пути, который проложил себе много лет назад, по своей версии бульвара разбитых мечтаний. Вороны смотрят на него как в старом фильме ужасов. Сцена почти та же самая - черное и белое. Все, чего не хватает, так это сумасшедшего или бизнесмена в нажатом костюме с тенденцией к убийству ради снятия стресса от рабочих дополнительных часов. Собственный псих Кореи. Хосок, наверное, может претендовать на роль жертвы, если захочет.
В каждом городе, в котором он был, есть район, который является точной копией того, в котором он вырос. Сходство поразительно - копия, еще копия, копия в той же планировке и тех же улицах. Только названия разные. И птицы, сидящие на уличных фонарях.
Старик ждет на остановке. Вытащив один наушник, Хосок пересекает улицу, не смотря, есть ли проезжающие машины. Он садится на скамейку, на некотором расстоянии от него, и ждет с ним в тишине, пока из-за угла не появляется автобус. Когда он приближается к остановке, старик встает, но не приближается к открывшимся дверям. Ребенок, не старше девяти, выходит из автобуса, и Хосок понимает, что этот человек не планирует покидать остановку. У мальчика на плечах тяжелый рюкзак, который угрожающе тянет его назад. Вес обучения будет давить на него до того, как это сделают предэкзамеционный стресс и недосыпание. Но сейчас, в школе нет ничего, кроме смеха во время перерывов и любящих учителей с бесконечным терпением из-за миллиона тривиальных вопросов. Мальчик улыбается, глядя на старика, и высокое "дедушка" эхом отдается у Хосока в ушах.
Добро пожаловать домой.
Хосок наблюдает, как старик берет рюкзак у ребенка и ерошит ему волосы.
Привязанность и гордость тихо горят в черных зрачках, когда мальчик хвастается о своих хороших оценках, которые он получил сегодня.
- Ты молодец, Чимин, ты молодец, - говорит дедушка, когда они проходят мимо Хосока, и он мельком замечает круглые щеки и зубастую улыбку. Это все еще знакомая, не забытая из-за времени внешность. Хосок обвиняет имя во всех сходствах, которые он не должен был заметить. В конце концов, это просто имя. Эхом отразившееся в коридорах его детства.
Но он не должен вспоминать все это, не снова.
Он смотрит на небо, на тяжелые тучи, скользящие по пустому полотну. В полдень будет ливень. Дождь смоет смутные воспоминания, как краску, падающую на бетон, как волны смывают шаги на пляже.
- - -
Донхек собирает несколько последних ядер арахиса из деревянной миски на столе в свою ладонь, запрокидывает голову и начинает бросать их по одному в воздух. Намджун жестом говорит бармену, чтобы тот больше не наливал. Парень за прилавком утвердительно кивает, когда арахис первый раз попадает Донхеку в глаз, а Намджун рядом с ним смеется, но не слишком громко, чтобы не привлечь его внимание. Как и ожидалось, большая часть арахиса не попадает в рот, но когда это случается, Донхек показывает небольшой победный танец, прожевывая его. Намджун задается вопросом, как им удается дружить на протяжении стольких лет, но прежде, чем он придумывает ответ, он встает со стула и прощается с полупустым баром. - Куда ты идешь? - спрашивает Донхек, толкая пустой стакан в сторону бармена, чтобы тот наполнил его. - В студию. Удивительный друг Чихо приезжает сегодня. - Не можешь дождаться утра? - Судя по гневным сообщениям, которые я получил во второй половине часа, мне конец, если я не появлюсь там сегодня вечером, - смеется Намджун. Алкоголь нагревает щеки и кровь, хотя он даже не выпил столько, сколько Донхек. Махнув рукой, Донхек освобождает его и возвращается к золотистой жидкости в стакане. Намджун делает вид, что не слышит "удивительно, что он меняет лучшего друга на какого-то случайного парня", когда покидает бар. Когда он выходит наружу, холодный ветер кусает за щеки и прочищает голову, и Намджун дышит грязным воздухом, который странно пахнет зимой. Он идет вниз по пустынным улицам, считая свои шаги, проходя мимо знакомых закоулков. Добраться до студии не займет много времени; неоновая вывеска мерцает, когда он спускается по лестнице. Все огни выключены: никто не меняет драгоценный сон на несколько дополнительных часов за микшерным пультом. Никто, кроме него. Намджун включает свет в коридоре и в студиях 3 и 5. Это привычка, от которой он, кажется, не сможет избавиться. Студия 3 не используется, так как Хончоль уехал в Кванджу пять месяцев назад. Намджун оставляет дверь студии открытой, бросает свою куртку на диван в углу и падает в кресло перед экраном компьютера. Пустой текстовой документ, курсор, который мигает в первой строке; ему не хватает нужных слов, алкоголь никогда не мог говорить за него. Он смотрит то на белую страницу, то в потолок. Он тратит время. Все чаще и чаще. Намджун вытаскивает телефон из кармана. Часы показывают 2:20 после полуночи. Полчаса, думает он. Он даст ему полчаса на появление.- - -
- К пяти. Не струсь, - менеджер клуба пытается перекричать громкую музыку и крики из зала. Хосок улыбается и кричит что-то в ответ между "мы взорвем сцену" и "мы профессионалы". Намджун не хочет слышать об этом. Ему семнадцать, у него дрожат руки и потеют ладони, так, что микрофон может выпасть из пальцев в любой момент. Первое выступление перед толпой, которая не состоит только из его друзей, на сцене, которое не экспромт-этап в одном из многочисленных караоке, где они часто бывают. Он смотрит на Хосока, который подпрыгивает в такт музыке, с широким оскалом на лице и глазами, блестящими от волнения и адреналина - естественно, высоких. Он что-то говорит ему, но Намджун никогда не умел хорошо читать по губам, поэтому он подходит ближе - к Хосоку, к сцене, к толпе людей, ожидающей их за черными шторами и прозрачными стенами. - Расслабься, - говорит Хосок достаточно близко, чтобы Намджун услышал его. - Все будет хорошо. Они любят нас. - Как ты можешь быть так уверен? - Потому что ты удивительный, а я невероятный, - усмехается Хосок. - А не слишком ли самоуверенно? - Нет, просто уверенно. Давай! - Хосок тянет Намджуна за собой, направляясь к сцене, и его пальцы вокруг запястья Намджуна - словно удар током - и Намджун отпускает себя перед аудиторией, которая видит их сейчас. Он делает вид, что не видит болезненного выражения на лице Хосока. Как только они выходят на сцену, музыка меняется на треки Донхека, написанные для него, и Намджун обретает уверенность в знакомых басовых линиях. Их первое выступление имеет успех - толпа бурно реагирует на каждый куплет, каждую строчку. Хосок держит их в напряжении, добавляя масла в огонь. Он питается положительной энергией, возгласами и овациями. Сцена небольшая, зрители рядом. Намджун чувствует, как волны эмоций давят на него, но он не тонет, он остается на плаву, на вершине такта. С каждой песней комок в горле становится все меньше и меньше, пока полностью не исчезает, и сцена почти становится домом, а зрители - как новообретенные друзья. Когда последняя песня заканчивается, и мелодия теряется в криках, Намджун улыбается и благодарит публику за внимание и за то, что они не забросали их помидорами. Хосок рядом с ним фейспамит, но Намджун видит, как тот улыбается. Все они. Они не получают много за выступление, денег едва хватает на оплату счетов за электричество, но это уже что-то. Менеджер говорит, что они были хороши для новичков и должны выступить снова в следующую субботу. Намджун пожимает ему руку. Это дело - они придут. - Почему ты это сделал? - говорит Хосок над миской горячей лапши. - Сделал что? - Намджун отвечает между укусами, звук тресканья металлических палочек о керамические чашки наполняет воздух. Небольшой ресторан: пять столов, бар с парой высоких табуретов и чуть-чуть места, чтобы пройти между ними - единственное, что есть здесь - популярный среди студентов и рабочих. Им повезло, что им удалось урвать столик сегодня вечером. Хосок осуждающе тычет своими палочками в Намджуна. - Трескать - это плохо. А ведь это моя работа, парень! - Прости, - бормочет Намджун, подняв руки в воздух, хотя, на самом деле, ему не стыдно. Хосок закатывает глаза и продолжает есть. Первое выступление превращается во второе, в третье. Несколько месяцев требуется для того, чтобы все начали считать Намджуна монстром-новичком. Его треки на Soundcloud получают десятки тысяч кликов вместо едва ста, число его последователей в твиттере увеличивается после каждого выступления, его уведомления взрываются. Донхек шутит о какой-то большой музыкальной компании, которая ищет людей для нового бойз бэнда, потому что андеграудные реперы становятся ведущими звездами к-поп индустрии, и Намджун прячет лицо в ладонях. Хончоль ерошит его волосы и льет фальшивые слезы, потому что его мальчик вырос так быстро. Намджун пользуется возможностью, чтобы ткнуть его в бок, и Хончоль вздрагивает. - Тебе нужно обуздать своего соседа, - говорит он Хосоку, который играет в своем телефоне все то время, что находится в студии. - Конечно, хен, - он улыбается, и Намджун видит, как озорство мерцает в его черных зрачках. В тот же вечер, после выступления, Хосок зажимает Намджуна за кулисами. Небольшие клубы в окрестностях сменились теми, что в центре Хондэ, где большие сцены, а танцполы наполнены молодежью, ищущей эйфорию и любовь с помощью алкоголя и опьяняющей музыки. Они справились сегодня: подготовили толпу перед основным действием сегодняшнего вечера. Все, что осталось сделать, это насладиться возможностями, которое дают поддельные пропуски, но это не пьянит их. Они на подъеме: на адреналине и овациях толпы, на работе, которая высосала из них последние джоули энергии и оставила их с головокружением. Хосок зажимает его в углу, рядом с неиспользуемым оборудованием слева и тускло освещенной прихожей справа от них. Никто не придет сюда, пока музыка еще звучит, пока ночь только наступила. У Намджуна в мыслях беспорядок, который он пытается распутать, но к тому времени, когда он находит нужные слова, его спина ударяется о стену. И Хосок целует его - небрежно и с жадностью, будто мир закончится завтра. - Они сказали, что тебя нужно приручить, - шепчет Хосок, обжигая нагретую кожу рядом горячим дыханием. - Наверное, сейчас самое время. Его руки сначала на плечах Намджуна, а потом скользят по груди и обратно. Его губы оставляют следы на его подбородке и шее. - А что, если сейчас не время? - Намджун задыхается. Хосок застывает на секунду, на одно пропущенное сердцебиение. Он смотрит на Намджуна, с покрасневшими щеками и челкой, прилипшей ко лбу. Света мало, но достаточно, чтобы отличить смущение от необходимости, похоть от безрассудных ошибок. Хосок надеется, что это не будет ошибкой. - Ты говоришь мне, - и он целует Намджуна снова. Медленно, мучительно медленно. Он вылизывает рот Намджуна, пробуя вишневую колу на его языке. Руки Намджуна обхватывают его за пояс, пробираясь под футболку, которая на Хосоке сейчас. Его кожа слишком горячая под пальцами Намджуна. С каждым поцелуем решимость Намджуна, остановиться на "просто дружбе", тает; каждое прикосновение переворачивает его мировоззрение. Он поменял свое мнение о Хосоке сотни раз. Он сделает это снова. Хосок обхватывает его бедра, и Намджун почти задыхается. Пальцы Хосока расстегивают клепки на его джинсах и обхватывают его горячий член, поглаживая его уверенными движениями. У Намджуна дыхание сбивается, и Хосок глотает стон, слетевший с его губ мгновение спустя. Колени слабнут, и он может рухнуть на землю в любую секунду. Палец Хосока скользит по головке, заставляя Намджуна двигать бедрами и извиваться. Хосок отрывается от его рта, переходя на линию челюсти и оттягивая зубами мочку уха Намджуна, шепча "будь хорошим мальчиком хотя бы сегодня". Он задает ритм, медленный темп, который заставляет Намджуна хвататься за стену позади себя для поддержки. Где-то, тихий голос в голове говорит ему, что они могут попасться, но прежде, чем Намджуна пытается возразить, Хосок опускается на колени. Намджун сильно закусывает нижнюю губу, так, что выступает кровь, и он чувствует ее на языке, когда Хосок обхватывает головку губами. Хосок языком проводит по щели снова и снова, влажно и жарко скользя опухшими губами вокруг его члена, и Намджун не может унять дрожь. Он не может контролировать свои бедра, и Хосок просто больше расслабляет рот, принимая почти полностью, плотно обхватывая член губами. Это медленно, мучительно и абсолютно невыносимо. Намджун рывками двигается в жарком рту Хосока и громко стонет, когда понимает, что Хосок все сглатывает. Он не помнит, как они ехали на такси и как поднимались по лестнице в их общую квартиру, потому что лифт не работает; но он помнит губы Хосока на его собственных, как они ворвались внутрь, кожу Хосока под кончиками пальцев и засосы, которые оставил на его ключицах. Он также помнит, как проснулся на холодных простынях и без записки, оставленной на прикроватной тумбочке. Это не первый раз, когда Хосок уходит не попрощавшись, но это не будет и последним разом тоже.
