coming home

Юнги входит без стука. Неоновые огни подсказывают ему, что кто-то еще здесь борется с бессонницей с помощью металлической гармонии и размеренного ритма. Может быть, они ждали его. В сообщении от Чихо было то, что Runch Randa должен быть в студии 5. Он идет по коридору, сканируя глазами номера студий; лампы выключены, и он может видеть свое отражение на поверхностях стеклянных дверей. Он, наверное, опоздал, потому что деловая встреча не должна происходить в такое время, но он хотел уехать из Тэгу как можно скорее. Он хотел оставить старую жизнь позади. Вот почему он убедил Чихо организовать эту встречу. Тот понял невысказанные слова Юнги, опять прочитав между строк и посмеявшись на другом конце линии. "Речь только о времени, когда ты притащишь свою задницу сюда", - сказал Чихо, прежде чем повесить трубку, и Юнги знал, что уже не сможет повернуть обратно. Он может слышать мелодию из студии в конце коридора: незнакомый трек с размеренными басами. Юнги любит ритм, но не переходы. Они нуждаются в полировке, им нужно больше мелодии. Бит внезапно затихает, исчезает в трещинах стен, теряется в паркетных досках. Юнги стучит в дверь студии 5. Когда никто не отвечает, он открывает дверь. Парень сидит за компьютером в наушниках, его пальцы летают над клавиатурой, и Юнги замечает знакомый интерфейс музыкального программного обеспечения, он тоже пользовался таким, пока не нашел получше. Парень прекращает работать и тихо проклинает какую-то часть песни, которую переделал слишком сильно. Он тянется к пластмассовому стаканчику, пытаясь сделать глоток, несмотря на то, что тот пуст. Юнги слышит его смех из-за ошибки и видит готовность встать. Он снимает наушники. Юнги с увлечением наблюдает, как тот борется с проводами и пытается освободиться; а потом парень оборачивается, и Юнги закусывает губу, чтобы не заржать. Его улыбка превращается во что-то странно напоминающее насмешливую ухмылку. Парень секунду смотрит на него, прежде чем заговорить. - Ты друг Чихо, верно? - Да. А ты, должно быть, Runch Randa? - Ты можешь называть меня Намджун, если, конечно, ты не фанат, и все, что тебе нужно, - это автограф или селка со мной, - этот парень - Намджун - говорит, смеясь и показывая свои ямочки на щеках, и Юнги вздыхает. - Как будто ты так популярен. - Эй, у меня есть немного поклонников... - Состоящих из девочек-подростков, - договаривает Юнги. Он не должен ссориться с парнем, с которым познакомился только что, он не должен губить свои шансы на успех, но Намджун все еще улыбается так, будто бы он никогда ничего не проебывал. - Из фанатов, - говорит Намджун. - Чувствуй себя как дома, - он показывает на диван и встает. Юнги расстегивает куртку, но не снимает ее. Он роняет сумку на пол и садится перед Намджуном. - Чихо рассказывал много хорошего о тебе, - начинает Намджун после того, как выбрасывает пустой стаканчик в мусорную корзину. - Что могло заставить меня так долго ждать именно тебя? Юнги хмурится. Он в полной мере осознает тот факт, что у Чихо длинный язык. Это может подвести его. - Зависит от того, - отвечает Юнги, - что он сказал. - Что ты лучший продюсер, когда-либо живший на Земле. Юнги усмехается. - Это не далеко от истины. - Серьезно? - спрашивает Намджун. Юнги может различить веселье в тоне его голоса. Там есть что-то еще: что-то, что он пока не может назвать. - Ты должен убедить меня в этом, ммм... - Юнги, - подсказывает тот, и Намджун кивает. - Юнги, - он повторяет его имя, разделяя его на слоги, выворачивая их наизнанку и смакуя их вкус на своем языке. - Я не верю каждому слуху, который слышу, - говорит Намджун, и Юнги тянется к своей сумке, что вытащить своей лэптоп. Два часа спустя Намджун запирает входную дверь студии. Юнги стоит рядом с ним, засунув руки в карманы; холодно, а на нем тонкая куртка, погода в Сеуле резко отличается от той, что в Тэгу. - Твои песни охеренны, - говорит Намджун, в последний раз проверяя замок, прежде чем начать подниматься по лестнице. - Спасибо, - отвечает Юнги, его дыхание вырывается клубами белого пара, и губы дрожат. Они идут в тишине по узким улицам. Приближается рассвет: небо более светлое, чем когда Юнги впервые попал сюда. Такси, проезжающие по улицам, не останавливаются на красный свет. На улицах никого нет, исключая их двоих. Речь о том, чтобы разойтись; Намджун послушал его песни, сказал, что ему понравилось. Он даже придумал несколько строк под тяжелый ритм. Оказалось, что Чихо все-таки прав, Намджун останется ему должен. Они будут работать вместе, в будущем, и Юнги согласен на это. - Увидимся, - говорит Юнги, готовый развернуться. - Тебе нужно место, чтобы остановиться? - спрашивает Намджун, и Юнги поднимает брови. - Я имею в виду, - он пытается объясниться, - ты просто приехал сюда, да и все гостиницы сейчас заполнены. Не обижайся, но ты не походишь на человека, у которого уже зарезервирован номер в Хилтоне или в каком-нибудь модном отеле в центре Каннама. - Мне не нужна благотворительность, обойдусь, - отвечает Юнги, но Намджун качает головой. - Я не мать Тереза, я просто предлагаю тебе свой диван на сегодня. Намджун приходит домой и показывает на угол дивана, проводя по лицу подушечками пальцев. Его предложение не вызвало вопросов, но Намджун не мог знать, придет Хосок или нет. Музыка колотит в наушниках, разрывая мягкую сжатую тишину, и устойчивый шум едва различим на фоне темноты. Его спортивная приоткрытая сумка лежит на ковре. Намджун пинает ее к обувной стойке и говорит "извини, здесь беспорядок". Юнги пожимает плечами. Ему все равно - он видел похуже. - Намджун, ты опоздал, - голос Хосока кажется приглушенным и плоским, почти уставшим. Телевизор рядом с ним работает в беззвучном режиме. Приглушенный свет от экрана смягчает все края, но не черты Хосока. Он садится в вертикальное положение, смотря на Намджуна и Юнги. Намджун хочет сказать что-нибудь, но перед этим Хосок встает на ноги и улыбается как всегда. У него волосы растрепаны, и линии ото сна на щеках; его взгляд останавливается на Юнги. - Юнги, это Хосок, и он... - Он сейчас пойдет спать, - Хосок прерывает его, проходя мимо и шлепая босыми ногами по холодному полу. - Увидимся утром, - говорит он, прежде чем закрыть дверь спальни. Намджун выдыхает; он не знал, что Хосок здесь. Юнги роняет свою сумку рядом с хосоковой и снимает свои ботинки. Намджун повышает громкость телевизора, позволяя иностранным голосам заполнить тишину между ними. - Я дам тебе подушку и одеяло. И, Юнги, прости за это... - За это? Твоего соседа? Намджун кивает. Ему больше нечего сказать. - Все нормально. Я уйду утром. Хосок режет лимон пополам, кислота жжет кожу в тех местах, где он содрал кутикулы; сильный аромат цитрусовых заполняет небольшую кухню, и он выжимает одну половину в чай. Поднеся чашку к губам, он опирается на стойку и осматривает кухню: мусорная корзина полна упаковок от полуфабрикатов со всеми вкусами и пакетов из-под молока. Намджун забыл вынести мусор. Холодильник был пуст, когда он пришел в квартиру вчера, но он знал, что так будет, поэтому остановился на рынке возле станции метро. Он не купил много: некоторые овощи и фрукты - то, чего Намджун избегает, то, что Хосок заставляет его есть. Прошла неделя с тех пор, как он был дома в последний раз - достаточно для того, чтобы доехать до Пусана и обратно, слишком мало, чтобы забыть прошлое. Он делает это снова - возвращается раньше. Год стал несколькими месяцами, месяц снизился до недели. Семь дней, чтобы сказать "извини" и "я дома". Не хватает времени, чтобы двигаться дальше, уйма времени на игру в прятки. Лимон смешивается с медом в ромашковом чае, и Хосок выпивает его целиком, перемещаясь в гостиную и включая телевизор. На беззвучный - друг Намджуна все еще спит. Парень садится в кресло, тянет колени к груди и смотрит какой-то черно-белый фильм, потому что слишком рано для мультфильмов и яркой рекламы. Вокруг восемь утра, друг Намджуна шевелится во сне, и Хосок наклоняется к нему. - Ты не спишь? - Ммм, - глухо слышится в ответ, - который час? - Около восьми. - Рано. - Хочешь чаю, Юнги? - спрашивает Хосок, и Юнги оборачивается, моргая несколько раз, прежде чем взглянуть на Хосока. - Откуда ты знаешь мое имя? - спрашивает Юнги, и Хосок усмехается. - Намджун представил нас прошлой ночью. Ты не помнишь? Юнги хмурится. - Не совсем. Извини, чувак. - Все нормально, и я Хосок. В течение следующего часа они смотрят фильм. Хосок не включает громкость, Юнги не просит об этом. Шум дорожного движения проскальзывает сквозь жалюзи, оседая в комнате. В квартире выше кто-то пылесосит, перебивая звучание последнего трота, бьющего о клавиши. Дети идут вниз по лестнице, крича что-то о том, что забыли домашние задания или свои обеда. Хосок может слышать, как женщина, живущая ниже, проклинает их; таким образом выходит, что старая карга еще жива. Хосок смеется. Воспоминания мигают за закрытыми веками, ярко-красными мазками на черном холсте, напоминая об одной страшной ночи, когда он был слишком молод, чтобы быть осторожным. - Над чем смеешься? - спрашивает Намджун, стоя у двери и протирая глаза, отгоняя сон прочь. На нем растянутая застирано-серая футболка, та самая, которую он носил в средней школе, на выступления и последние ночные сеансы; когда слова отказываются заткнуться в его голове. Деревянный пол под его ногами холодный. - Не над чем, - отвечает Хосок. И юношеский вызов, и несомненная открытость подросткового возраста мерцают у него в глазах. Будто Хосок никогда не взрослеет, навсегда застряв в подростковом возрасте, в поиске лучшего и желании изменить мир - супергерой без плаща. Кроме этого, у Хосока нет сил, его ноги вросли в землю, и все, что он может сделать, это притворяться, что ситуация не изменится, и сбегать. И он делает это, слишком часто. - Лжец, - говорит Намджун, направляясь к дивану, где находится Юнги. Он хватает чашку с кофейного столика, делает глоток чая Хосока и почти сразу же сплевывает все обратно. - Что это, блять? - Чай, и не морщи так свой нос, - говорит Хосок, все еще улыбаясь. И в его голосе нет злобы, когда он добавляет, - иначе останешься со множеством линий на своем лице, прямо как карта Московского метро. Намджун кривится и пихает чашку в руки Юнги, говоря: - Ты попробуй и скажи, что это по вкусу не напоминает пахнущие лимоном токсичные отходы. Там, в переполненной гостиной квартиры на третьем этаже, где-то в пригороде Сеула, Юнги попадает в перепалку между двумя друзьями. Они оба грызутся, Намджун слишком сонный, чтобы полностью отбивать слова Хосока, а тот в слишком хорошем настроении, чтобы какие-то замечания его беспокоили. Он чувствует себя не на своем месте в этом городе из стеклянных фундаментов, или, может быть, его колени слишком слабы, чтобы выдержать все то, что обрушивается на него. Ему нужно идти - взять свою сумку, поблагодарить Намджуна за все и пойти искать номер в одной из недорогих гостиниц, недалеко от центрального вокзала. Они строили планы на совместную работу; они могли бы встретиться в студии позже и начать запись. Личная жизнь должна оставаться личной; у Юнги нет никакого желания подружиться на всю жизнь, потому что он достаточно пожил, чтобы узнать, что друзей не существует. Он... - Я буду считать, что... - Хосок тянется за чашкой, его пальцы задевают Юнги - кожа к коже. На мгновение Юнги смотрит в глаза Хосока - шоколадно-коричневые теплые и честные. - Спасибо, - говорит он и направляется на кухню. Намджун поудобнее садится на диване, беря в руки пульт. Он листает каналы, лишь на мгновение останавливаясь на каждом; едва хватает на то, чтобы вчитаться, о чем программа. - Не обращай на него внимание, Юнги, - говорит он через некоторое время. - Хосок всегда бросается чем-то таким, но он не всегда думает так, как говорит. Юнги смотрит на экран телевизора. - Он ничего такого мне не сказал. - Да? - Намджун вздыхает. - Воу, ничего себе. Так, значит, ты остаешься? - В Сеуле? Да. - Нет. здесь. - У тебя уже есть сосед. - Хосок не долго будет здесь. Кроме того, мы будем работать вместе. Что делать, если мне понадобится поговорить с тобой в три ночи, потому что у меня появилась офигенная идея для песни? Будет очень невежливо звонить тебе в такую рань, если я могу просто тебя разбудить? - говорит Намджун. Слишком много, слишком быстро. Он чувствует себя запыхавшимся, будто бы его легкие разрушают сами себя. Хосок уйдет - он ненавидит этот факт. Хосок уйдет не попрощавшись. Его сумка все там же, где и была прошлой ночью, его ботинки рядом с входной дверью. Вопрос лишь в том - надолго ли. Месяц? Год, два или три, или навсегда? Если честно, то "навсегда" кажется Намджуну лучшим вариантом. Но он прекращает колупать свои раны и коросты, которые после каждых уходов Хосока становятся все глубже, и, может, они начнут исцеляться. - Что грубого в том, чтобы позвонить мне? - голос Юнги возвращает его к реальности. - Очень много. Так что ты скажешь? - Я подумаю над этим.

- - -

Юнги было четырнадцать, когда он встретил Чихо в переулке их района, в последний день школы, перед летними каникулами. Его губа была разбита, кровь капала на грязную землю, его пальцы были липкими и малиново-красными от множества раз, что он стирал кровь из уголков губ, его школьная форма порвана. К счастью, он не будет носить ее в течение нескольких месяцев. Была драка между мальчиками, управляемая ненавистью, выученной у взрослых. В такие моменты Юнги хотел держать язык за зубами, проглотить кислый сарказм и провоцирующие слова. Но его характер не всегда показывает свою лучшую сторону, но он дерется даже когда в меньшинстве, как сейчас. - Глупый сукин сын, - выплевывает один из мальчишек. У Юнги болят ребра, и он прерывисто дышит. - Ублюдок хочет защитить свою бедную мамочку. Плачь, маленькая сука! Это единственное, что ты знаешь, как делать. Мальчики смеются, один из них пинает Юнги в желудок, и тот стискивает зубы - вкус железа во рту усиливается, зрение размывается болью и отсутствием слез. Он не будет плакать. - Ладно. Идем! - говорит Минсок. Юнги может услышать веселье в его голосе. Он чувствует свое превосходство, царствующее в импровизированной банде из мальчишек, его мечты сбываются в виде избитого мальчика перед ним. Но его победа не радостна. Драки обещают быть жестче "Воронов: Начала", отпечатавшихся жестокостью в снах, насилием в уме. И все, что он получил, - быть противником, который никогда не просит о пощаде, в независимости от того, сколько ударов получает. Минсок подхватывает свою сумку с земли и разворачивается, остальные поступают так же. С последним замечаем, нецензурными словами, слетевшими с языка, они уходят. Шум от соседнего рынка заполняет уши, и Юнги переворачивается на спину, закрывает глаза и пытается придумать то, что сможет рассказать матери. Она будет суетиться над ним, как всегда, прикрепляя пластыри к мелким порезам, а по щекам у нее будут катиться горячие слезы. Она не будет спрашивать, но он попытается придумать правдоподобную отмазку, обещающую ей, что это будет в последний раз. Он солжет. - Футбол без судьи, - раздается голос где-то позади него. - Моя мама всегда верит в это. Юнги открывает глаза, поворачивая голову в том направлении, откуда доносится голос. Парень стоит в нескольких футах от него, старше тех, которых Юнги видел у них в районе и никогда в школе. Его униформа была темно-синей, рубашка чисто-белой, и даже галстук был на месте. Классический пример хорошего мальчика, если не замечать ухмылку на его лице. - Это было оправдание прошлой недели, - говорит Юнги. Он не делает попыток встать, его конечности болят, земля приятно холодит спину. Прошлой ночью шел дождь, легкий летний дождь, из-за которого сейчас влажно. - Мне нужно новое. - Могу я тебе помочь? Я отлично скрываю правду, - парень улыбается. - Врешь, то есть. - Как грубо, чувак. Как тебя зовут? Он подходит ближе, протягивая свою руку. Юнги хватает ее, и парень тянет его вверх. - Мин Юнги. - Оу... Я тебя знаю. Старые ведьмы, кажется, не перестают упоминать твое имя. Юнги напрягается. Конечно, об этом все знают, некоторые слухи никогда не умирают. Даже если он переезжал в из одной части города в другую, даже там кто-то распространял ложь с щепоткой истины. Юнги, как и полагалось, склонял голову, прося прощение за то, чего не делал, ходил, глядя на землю, а не на людей. Он не может это сделать. - Я думаю, что у тебя в доме все еще хуже, - говорит парень, и Юнги сплевывает на землю. - Но, эй, через несколько лет ты можешь переехать в Сеул. Никто ничего не узнает. Некоторые вещи реально лучше в столице. - Как будто... - Что? Ты не веришь мне, Юнги? Юнги пинает камень ногой. Он отлетает и попадает в мусорный контейнер возле кирпичной стены. - Не совсем. Но, кто ты такой, чтобы говорить мне, что делать? - Я Чихо, - он забрасывает руку на плечо Юнги. - И скоро я поднимусь вверх и оставлю все это дерьмо позади, - он улыбается, когда они выходят из переулка на главную улицу. Юнги семнадцать, когда Чихо пакует свои вещи. С чемоданами, полными мечтаний и подросткового рвения, он покидает Тэгу. Единственное, что осталось позади, это его мать и Юнги. Она держит Чихо за руку, говоря, как гордится им, и чтобы он звонил каждую неделю, если он не хочет, чтобы она приехала в Сеул и утащила его за ухо обратно в Тэгу. Он обещает, что сделает так, что она будет гордиться им. Юнги знает, что Чихо сделает больше: получит там имя, работу и станет кем-то. Талант Чихо слишком велик для Тэгу, его тексты слишком жестоки для мирных кварталов и людей, которые заботятся только о собственном благополучии. Три года, которые они провели вместе, заставили Юнги понять, что ему никогда не будет места в академических кругах - в небольшом кабинете какой-то известной корпорации, с белым воротником, который будет душить его, высасывая из него жизнь. Три года, чтобы влюбиться в музыку; тот безрассудный тип любви, когда не нужно ничего взамен. Музыка смешалась с его кровью, биты стали новым сердцебиением, Юнги нырнул с головой в производство, в мелодии, синтетические удары и поздние ночные учебные сессии, проведенные за написанием музыкальных нот вместо домашнего задания по математике. Когда ему исполняется двадцать один, его привычный мир будто бы переворачивается. Он ожидал, что это произойдет раньше, чем позже, ведь некоторые мечты никогда не реализуются, даже несмотря на то, сколько усилий в них было вложено. Его группа распадается, участники вырастают, понимая, наконец, что музыкальная карьера останется приятным сном, и что реальность совершенно иная, ближе в восьмичасовой смене на фабрике, на окраине Тэгу, чем к большой сцене перед тысячами людей. Старая студия, которую они арендовали за тысячу вон в месяц, превратилась в дом-призрак. Юнги работает над битом, связывая свои мечты в мягкие мелодии и глубокие басы, будто расщепляя D Town. Остальные оставили его, и только Тэхен остался, который сейчас сидит на диване, играя с баскетбольным мячом в своих руках. Сначала он просто молчит, слушая, как Юнги подбирает текст к последней песне, которую они написали вместе. Тэхен вздыхает и подбрасывает мяч в воздух настолько высоко, что он ударяется о потолок и падает обратно ему в руки. - У меня экзамены скоро начинаются. Не знаю, будет ли у меня свободное время, когда начнутся лекции, - говорит он. - Ты сдаешься, - отвечает Юнги. Заявляет. Тэхен слышит это как вопрос и закусывает нижнюю губу. - У меня есть другие мечты, кроме того, чтобы стать звездой рэпа, но она все равно лучшая. - И ты думаешь, что сможешь исполнить их здесь? В Тэгу? - Юнги отворачивается от микшерного пульта, поворачиваясь к Тэхену лицом. - Да, думаю. Колледж не особо большой, но он не плох. У них приличное музыкальное отделение, я поступлю туда, - он пожимает плечами. Его равнодушие бесит Юнги; его ровный голос и слабые слова жалят, как кислотой на свежие раны, как миллионы голосов, которые рассказывают Юнги, что он закончит точно так же. Когда он в следующий раз открывает рот, его голос сочится холодом. - У тебя могут быть большие мечты, Тэхен. Я имею в виду, охуенно большие мечты. Ты можешь мечтать о больших домах на Голливудских холмах, о больших автомобилях, типа порше и феррари, о больших кольцах из золота и бриллиантов, но в итоге ты здесь. В этой чертовой дыре, где нет ничего, кроме несбывшихся надежд. А почему? Потому что ты боишься двигаться куда-то, боишься ебаных перемен и поэтому говоришь себе, что будет охеренно на этой дерьмовой кафедре музыки. Но Тэгу просто провинция. Никто не узнает о тебе как о настоящем артисте. Никто из Сеула не знает, блять, о нас, никто не будет ездить за сто километров, чтобы услышать твои треки или поприветствовать тебя. Тебе некуда будет пойти. За четыре года ты получишь низкооплачеваемую работу учителем музыки, научишь детей читать ноты и выбросишь свои мечты, превратившиеся в домашние задания, в мусор. За десять лет заведешь детей и будешь говорить им, что нужно следовать за своим сердцем и мечтами, потому что ты не смог так же. Тэхен встает, его щеки покраснели, он сжимает в руках мяч и бросает его в Юнги. Он промазывает, и мяч отскакивает от стены, попадая обратно ему в руки. - А что до тебя, Юнги? Ты правда думаешь, что все сможешь? - Да, - Юнги улыбается. - Я оставлю это дерьмо позади и смогу. Я не буду играть в хорошего парня или дядюшку Юнги для твоих детей. Когда Тэхен уходит, Юнги вытаскивает телефон из кармана, прокручивая список контактов, пока не видит знакомый номер. После третьего гудка Чихо отвечает. И прежде, чем тот успевает сказать "алло", Юнги говорит: - Ты все еще хочешь, чтобы я приехал?

- - -

Хосок рисует лучшую жизнь на поездах, которые проходят через пригород - волна цвета на сером холсте, жирные буквы разоблачения несправедливости в глазах любопытных прохожих. Его ладони не что иное, как карта линий метро. Его пальцы покрыты краской, ржавчиной и невысказанными желаниями потерянного поколения, которое убивает время, помечая скоростные поезда - пятно неонового желтого, движущееся в скорости света. Многие молодые художники приходят и уходят - граффити как культура только на одну ночь, почти единичное свидание. Они используют чистые, ярко-освященные студии и обширные галереи, их будущее в качестве студентов Корейского института искусств уже определено. Письмо об отчислении становится преступлением вместе с граффити, надежды и мечты всей его семьи тянут их якорем на дно, пока они тонут так глубоко, что их уже не спасти. Или, может быть, Хосок единственный, кому нужно спасение. После пропуска вечерней школы, мятой школьной формы и рюкзаков, висящих на узких плечах, они едут на двадцать седьмом автобусе до конечной остановки и делают вид, что держат весь мир в своих руках в течение нескольких часов. Контроль ускользает от кончиков пальцев через насадку баллончика с краской. Вот как это начинается. Так они начинают: с измученных стен, засученных до локтей рукавов и обещаний вернуться. И Хосок действительно возвращается, снова и снова. Долго после этого Намджун отказывался от уличного искусства, аргументируя тем, что баллончики с краской можно заменить и ручкой; только спустя долгое время он узнал, что можно выражать себя через слова, а не только через изображения. Но воспоминания остались. Как части изобразительного искусства, сохраненные для будущего поколения. - Нас поймают, - размышляет Намджун, держа банку теплого пива. Он сидит на низкой стене, которая когда-то была частью фундамента старого железнодорожного вокзала, а теперь ждет своей очереди на снос. Хосок не перестает рисовать, и Намджун может слышать его смех оттуда, где он сидит. Громкий и кристально чистый в ночной тишине. - Я не шучу, Хосок. И тогда нас могут исключить... - И тогда твой рейтинг упадет. Лучший ученик Сеула будет исключен, и мир рухнет, потому что у Ким Намджуна появятся плохие оценки, - смеется Хосок. - Это не смешно. - Нет, смешно, - отвечает Хосок. - Ты все равно сохранишь это глупое звание, даже если будешь регулярно пропускать занятия. - Истинному гению не нужны уроки, - говорит Намджун, делая еще один глоток. Теплое пиво на вкус ужасно, но он продолжает глотать его. - Правильно. Вот почему жена Эйнштейна делала все расчеты за него, - говорит Хосок. Баллончик с красным в его руках пуст, несколько капель краски стекают с его пальцев на землю. Он оборачивается, глядя на свою сумку. - Эй, а ты что будешь делать? - спрашивает Намджун, и Хосок бросает пустой баллончик рядом с ним. - Средние классы автоматически не делают меня идиотом, - отвечает он, опирается на стену, вертя в руках пустую бутылку, и оценивает то, что сделал. Это далеко от совершенства, взрыв цвета на стене, спутанный множественным беспорядком идей и неудач, и, возможно, секундными догадками. Это его третий граффити на настоящей стене, а не на тетрадных страницах. Там неуверенность истекает красным, а не нужным белым, - из-за трясущихся пальцев и неаккуратных линий. Хосок выхватывает напиток из рук Намджуна и делает глоток. Намджун раскачивается на пятках в каком-то собственном ритме, его пальцы сжимаются на своих бедрах. - Это ужасно, - с отвращением говорит Хосок. - А чего ты ожидал? - смеясь, спрашивает Намджун. - Чего-то получше. Если бы несовершеннолетним запретили пить, то я ожидал ебаный взрыв удовольствия во рту, а не это. На это Намджун толкает его, его плечо дрожит, потому смех проходит сквозь его тело. Хосок понятия не имеет, что Намджун находит смешным, даже если и сам начинает улыбаться. Он толкает бутылку обратно Намджуну, и на мгновение их пальцы соприкасаются. У Намджуна руки холодные, а у Хосока настолько теплые, что почти обжигают Намджуну кожу. Это странно, этот контраст. Хосок отстраняется. Намджун обхватывает банку с пивом. - Что тут смешного? - спрашивает Хосок, не спуская глаз с небрежно нарисованной линии на стене. - То, что тебя могут арестовать за распитие алкоголя, а не за порчу государственной собственности.