coming home

Юнги не верит Намджуну, когда тот говорит, что Хосока не будет дома очень долго, но они возвращаются домой к темным комнатам и немытой посуде, и Намджун смеется, громко и пусто, будто весь мир заканчивается за тяжелыми шторами и стенами, окружающими их. - Давай пойдем куда-нибудь поесть, - предлагает он на пороге, когда одна его нога в квартире, а другая все еще в подъезде. Юнги согласен: он не силен в готовке, а Намджун походит на того, кто умеет только варить яйца в микроволновке. В конечном счете они идут в соседний бургер. Он полон людей, бесконечной болтовни и смеха. Дети бегают между столами, сбивая полупустые стаканы, сотрудник за прилавком качает головой и говорит кому-то, чтобы за детьми лучше следили. Подростки заняли столы в углах закусочной; их еда остается неизменной. Их внимание сосредоточено на телефонах в руках, на групповых чатах в Line и KakaoTalk. Они говорят друг с другом, смеются над глупыми шутками, но все это происходит в интернете, в мире, где они имеют контроль над всем; их лица пусты, все эмоции вымыты компьютером или планшетом. Намджун рисует концентрические круги кетчупом, используя картошку фри в качестве кисти. Юнги требуется время на каждый укус. - Он будет дома, когда мы вернемся, - говорит Юнги. Он не уверен почему, но говорит. Намджун поднимает взгляд от своего шедевра. У него мягкие черты лица, и улыбка колеблется, когда он говорит. - Его не будет. По крайней мере не сегодня. Не сейчас, - он позволяет своим мыслям блуждать. - Он уже на пути в Пусан, или Тэгу, или Чеджу. Я не знаю. Что-то в его голосе тонет в шуме вокруг них. Пузырь молчания обволакивает их, когда Намджун перестает говорить. Болтовня других посетителей сливается в белый шум, едва слышно, будто проблеск статики между потоками сальто. Все замедляется. Время течет как за секунды до взрыва - все боятся последней секунды. Этот вакуум засасывает все здесь, и все кажется хрупким, как мыльный пузырь. Юнги не волнует, что он узнал, - он просто хочет разрушить это. Он никогда не был разговорчивым, но Намджун ловит его в ловушку своими словами, пузырь сокращается, вскоре будет трудно дышать, и легкие Намджуна разрушат сами себя. - Если Хосок вернется не скоро, то я останусь в качестве соседа по квартире, - говорит Юнги. Вокруг них становится больше звуков, которые несут бессмысленные обещания рождественских подарков и новогодних вечеринок, и Намджун улыбается искренне, впервые за это время. - Будешь смотреть марафон фильмов со мной? - Что угодно, только не "Сумерки". Время течет. Декабрь сменяется январем, полным ураганов красных, серебристых и зеленых украшений, фейерверков над замерзшей рекой Хан и большим количеством алкоголя в венах молодежи. Миллионы людей ведут отсчет последних минут худшего года в их жизнях и надеются на лучшее в году, который начнется. Это ложная надежда, но, когда часы отсчитывают последнюю секунду, она есть у всех. Снег идет в течении нескольких дней, новости полны информации о ДТП на автомобильных дорогах, и журналисты предупреждают всех зрителей быть осторожнее с фейерверками. Юнги привыкает к сеульской зиме, к ветру, который действительно никогда не останавливается, и Намджуну, который слушает все, от Бетховена до Канье Уэста. Намджуну, который одевается как жнец смерти в плохие дни, и как ребенок, которому мать все еще покупает одежду, в хорошие. Намджуну, который ненавидит утро, но все равно рано встает и пьет горячее какао при просмотре новостей. Намджуну, который будит Юнги посреди ночи, потому что у него появилась идея для песни. Намджуну, который является Сеулом настолько же, насколько Сеул является Кореей, с ее яркими огнями и темными углами, с ее мечтами и кошмарами. Падение в рутину из музыкальных сессий, записей и выступлений не занимает много времени. Намджун тащит Юнги на каждый концерт, в каждый клуб в Хондэ, знакомит его с художниками, которые ставят микстейпы Юнги на повтор на несколько недель. Они встречают Чихо, когда покупают выпивку, чтобы отпраздновать выпуск его нового сингла. - Я не вижу никаких синяков или подбитых глаз на каждом из вас, а значит, я полагаю, что вы все еще узнаете друг друга, - смеется Чихо. Напиток в его руке угрожающе зеленый; такой коктейль Юнги только хотел попробовать, если осмелится и сможет извлечь из этого пользу. Намджун ставит свою водку и говорит. - Неа, с нами все хорошо. Ты был прав - Юнги-хен охеренный продюсер. Я теперь должен тебе. - Не переживай. Просто помни меня, когда поднимешься на вершину и оставишь времяпрепровождение с простыми смертными как мы, - Чихо прикусывает костяшки своих пальцев. Намджун толкает его в бок. Юнги смеется, потому что он слегка навеселе. - Заткнись, хен. Ты добьешься успеха раньше меня. Чихо качает головой и приближается к Юнги. Забросив руку ему на плечо, он говорит: - У меня нет такого классного продюсера как Юнги. Теперь, когда я думаю об этом, вы вдвоем представляетесь мне моей самой худшей идеей. Я должен был оставить его себе. Он инсценирует печаль, стирая салфеткой ложные слезы. Юнги закатывает глаза; Чихо никогда не изменится. - Не переживай, хен, - говорит Юнги. - Ты всегда будешь тем единственным, который вытащил меня из сточной канавы. Его слова плывут над музыкой, слоги смешиваются с басом, гласные теряются в микстейпах, но Намджун еще слышит их. Они резонируют в его голове. Когда они идут домой, он набирается мужества, чтобы спросить. - Что ты имел ввиду? Юнги осторожно идет по толстому слою льда, покрывающего тротуар, пряча руки в карманах. Шарф не защищает, его щеки покраснели от холода. - О чем ты? - спрашивает он в ответ. - Сточная канава и Чихо-хен. Что ты имел ввиду? Было неправильным надеяться, что Намджун не заметит. Юнги только ожидал, что ему понадобится больше времени, чтобы отважиться спросить. Юнги делает глубокий вдох. Свежий воздух сжигает легкие; зима все еще держит город в своих объятиях. Очень холодно. Он выдыхает "моя полутрагическая история жизни" и проходит мимо Намджуна, низко опустив голову. Повернувшись спиной к Намджуну, он выбирает то, что должен рассказать ему. Ничто не было лучшим вариантом. Ничто не является единственным вариантом из того, что он имеет. Прежде, чем он достигает угла, Намджун догоняет его. Он ждет ответа, но Юнги просто хочет отшутиться. Боже, он действительно делает это. Но Намджун не смеется с ним, он наблюдает - за подергиванием губ Юнги, словами, которые он глотает, за сгорбленными плечами, будто вес всего мира тянет его вниз. - Я хочу услышать это, - твердо говорит Намджун. - Чтобы пожалеть меня и поиграть в моего спасителя? - огрызается Юнги, голос кислотой жжет во рту. - Чтобы понять, почему каждая твоя песня имеет депрессивный оттенок, - парирует Намджун, и Юнги останавливается как вкопанный. Они стоят на середине пустой улицы, потому что никто не проходит мимо в такое время, когда Сеул напоминает город-призрак, зимнюю антиутопию. Все заморожено, похоронено под снегом и льдом, в ожидании лучших времен для пробуждения. Намджун оборачивается, закрывая глаза вместе с Юнги. Это хрупко, доверие между ними. От одного неосторожного слова оно может разбиться и никогда не восстановиться. Намджун ждет, Юнги считает до двадцати, прежде чем начать говорить. - Ты любишь своего отца, Намджун? - спрашивает он. - Да, конечно, но... - Я никогда не встречался с моим. Этот мудак оставил мою мать, когда узнал, что она беременна. Он сказал, что не готов к обязательствам и слился. Так что, - Юнги смеется, его голос надрывается, - я, - он шипит, делая еще один шаг, - выродок, Намджун. И все, что бы я ни делал, куда бы ни шел, этот знак всегда со мной. Когда я был ребенком, я был убежден, что он написан у меня на лбу, так как многие дети всегда смеялись надо мной. Черт, это все дошло даже до избиения меня после школы, потому что я не позволял им называть мою мать шлюхой. Намджун просто слушает. У него нет и слова, чтобы добавить что-то. Его родители всегда любили его и поддержали, когда он сообщил им, что не собирается поступать в университет и становиться врачом, юристом или еще кем-нибудь, кем хотели, чтобы он стал, они. Он признался, что хочется заниматься музыкой. Это был шок для них, его мама даже плакала, но они не пытались убедить его, что его решение неправильное, что они знали лучше. Они пожелали ему удачи, тем самым подбодрив его. Он не знал, что чувствовал Юнги. Он даже не пытался узнать. - Мы много переезжали, я и мама. С юга на север, с востока на запад, но соседи всегда узнавали, и дети тоже. Некоторые учителя смотрели на меня с жалостью, другие с отвращением. - И Чихо? - спросил Намджун. Его голоса почти не было слышно, но, тем не менее, отголоски прозвучали в ночи. На расстоянии лают бродячие собаки, борясь за остатки, найденные в мусорном баке. Последний поезд ушел час назад. Уличные фонари мерцают, будто предупреждая о том, что по улицам бродят потерянные души, которых подстерегает опасность, скрытая в темных углах этого мегаполиса. Юнги замерз. Зимой всегда было так холодно? - Он был первым, кто не осудил меня. Он понял меня, знаешь. Его мать подняла его в одиночку. Он получил все. Все. В те годы он привел меня в музыку, и он думает, что не заслуживает всего того уважения, что я оказываю ему, но, если честно, если бы не он, то я, вероятнее всего, был бы за решеткой сейчас. - За битье мелких ублюдков в школе? - спрашивает Намджун. Юнги ухмыляется, плечам становится легче. - Да, я полагаю. - Я запомню это, чтобы использовать это в будущем. Ну, чтобы не вывести тебя и не остаться с подбитым глазом. Они идут снова, вниз по тротуару, покрытому снегом, и город просыпается. Намджун может чувствовать нить доверия, протянувшуюся ближе, как Юнги становится менее грубым снаружи, и почти видеть очертания новой дружбы.

- - -

В День Святого Валентина Намджун выпускает микстейп полный песен о расставании. Меланхолия скользит в строчках и рифмах, разбитое сердце есть даже на обложке. Лекарство для одиноких душ. По статистике, многие пары распадаются на праздник любви. Намджун посмеялся, когда впервые услышал об этом, но некоторое время спустя он перестал считать это забавным. В описаниях под каждой песней Юнги значится как продюсер, Намджун - как автор. Они находятся в студии, работая над новой песней. Юнги читает свежие комментарии об их заглавном треке, отбивая пальцами странный ритм по столу. Намджун только закатывает глаза на это, потому что он уже давно перестал ждать похвалы от этих самопровозглашенных критиков, пытающихся разорвать каждого нового артиста, расчленить каждый их куплет и разжевать каждое слово. Они найдут сотни значений в каждой строчке и выскажут свой вердикт уже печально известной фразой "молодому поколению все еще не хватает знаний, а это, дамы и господа, лишь слабая попытка объяснить те чувства, которые даже мудрые люди не знали, как объяснить". У Намджуна звонит телефон. Он тянется к нему, замечая незнакомый номер. Через несколько минут он раздумывает, стоит ли брать трубку вообще. Он не в настроении для разговоров, для того, чтобы выслушивать людей, которые всегда знают, что случилось, лучше него. Так что, его микстейп провалился? Его пальцы стучат по телефону, пока звон не заполняет пространство. Юнги смотрит на его телефон с отвращением и говорит: - Возьми трубку, прежде чем меня стошнит от этого звука. Намджун пожимает плечами и отвечает. На другом конце линии слышатся шумовые помехи. И голос Хосока, который кажется громким и возбужденным. - Новый микстейп потрясающий. Я думаю, что ты и Юнги-хен - отличная команда. Намджун откидывается на спинку стула. Он слушает бессвязное бормотание Хосока о его песнях и текстах. Он ни что иное, как бестелесный голос на другом конце линии, статичный шум заполняет пространство между его словами, гулкая сирена разрывает слоги, смех Хосока глубоко резонирует у Намджуна в костях в независимости от того, сколько миль разделяет их. Но прежде, чем Намджун собирается сказать хоть слово, линия обрывается, и механический голос говорит Намджуну, что абонент потратил весь свой лимит. Намджун знает, что если сейчас позвонит на тот номер, который сейчас использовал Хосок, он попадет на общественный телефонный автомат на оживленной улице где-нибудь в Корее. - У тебя хорошие новости, потому что ты улыбаешься как идиот? - спрашивает Юнги после того, как Намджун убирает свой телефон. - Это Хосок, - отвечает он. - Он слышал песни и хотел поздравить нас с отличной работой. - Это значит, что он возвращается домой? - Я так не думаю. Он сказал, что мы делаем все хорошо, когда дело касается музыки. Но Хосок возвращается обратно в первые дни марта, когда начинают цвести вишни. Он не планировал, но встреча с Хончелем в Кванджу заставила его передумать. Станция Сеул наполнена пассажирами: людьми, возвращающимися с работы, семьями, которые планировали посетить сеульскую местность в теплый весенний день. Все они терпеливо ждут, пока поезда приходят и уходят, но, почему-то, поезда никогда не отвозят их туда, куда они хотят пойти. Информация о времени, дате и температуре находится на больших экранах, показывающих время прибытия и отбытия поездов. Поезд замедляется до полной остановки. Металлически двери раздвигаются, и человеческая масса бросается вперед, двигается в разном направлении, пытаясь найти выход, и Хосок боится заблудиться в этом море людей. Но он знает эту станцию как свои пять пальцев, и его страх ни что иное, как его собственные нервы. Прошло много времени с тех пор, как он последний раз был здесь. Когда он, наконец-то, выходит из метро, он понимает, насколько изменился город. Сеул выглядит иначе без почерневших груд снега и льда на тротуарах. Это кажется даже более жестоким именно весной, чем зимой, но все равно не достаточно для Хосока, чтобы начать скучать по этим каменным джунглям. Он никогда не делает этого. Когда он едет в автобусе, то хочет надеяться, что он все еще имеет права соседа и шарит по карманам в поисках ключа от квартиры. Он тот же самый, что Намджун дал ему несколько лет назад; он потерял брелок, и металл давно износился от всех его путешествий. Хосок придерживает дверь для пожилой женщины - ее руки полны продуктовых сумок, но она отказывается от его помощи. - Все нормально, милый, - улыбается она. - Я живу на первом этаже. Но спасибо. Лифт не работает. Хотя, если честно, Хосок даже не помнил, когда он работал вообще. Это происходит, когда соседи не ладят, и никто не заботится о государственной собственности. Он поднимается по лестнице на третий этаж, поворачивает направо и идет по коридору. Когда он открывает дверь, он видит, что все изменилось. Рамки с черно-белыми фотографиями висят на некогда голых стенах, коллекция CD-дисков увеличилась, он находит книги о поп-культуре на журнальном столике, новые подушки на диване. Нотные листы и незавершенные тексты разбросаны на полу в гостиной, две тарелки в раковине, две кружки, оставленные на столе. Он спотыкается, почти потеряв равновесие. Это ударяет по нему, все это; западня. Он не может остаться, не сейчас. Хосок едва делает шаг в коридор, когда распахивается входная дверь. Юнги является первым, кто заходит, со словами - "Мы закажем пиццу, потому что я не позволю тебе спалить кухню" - на губах. За ним следом плетется Намджун, бормоча что-то о рамене и микроволновке. Внезапное осознание заставляет Хосока выдохнуть. Юнги бросает зонт рядом с обувной стойкой и снимает кроссовки. Намджун чихает; у него мокрая одежда, с которой на пол падают капли воды. - Будь здоров, - говорит из прихожей Хосок. Они смотрят в направлении голоса, и время замирает на мгновение. Юнги наблюдает, как Хосок раскачивается на пятках, как он прячет руки в карманы разношенных джинсов. Похоже, он просто проходил мимо, не планируя оставаться. Он не помнит Хосока таким, с темно-рыжими волосами и мальчишескими чертами лица. Похоже, будто он надел лицо четырнадцатилетнего мальчика - круглые щеки и безупречную кожу. Может быть, время не действует на него, или, может, он один из "пропавших мальчиков". Юнги не знает, где Хосок был до этого. Это также мог быть и Неверлэнд. Или, возможно, вся суть была в том, что Юнги пытался стереть лицо Хосока из своей памяти раз за разом, но у него не выходило. - Спасибо, - говорит Намджун, и улыбка расплывается по лицу Хосока, делая его скулы более заметными. Хосок выглядит так, будто вернулся из отпуска - солнце вызолотило кожу в тем местах, что открывает его безрукавка под тонкой курткой, и Намджун не может оторвать от него взгляда. Все так же Хосок возвращается, как и в первый раз. - Итак, вы соседи по квартире сейчас? Голос Хосока разрушает тишину по кусочкам, и Юнги отвечает "да", когда они проходят в гостиную. Есть вещи, которые будут наверстаны, вопросы, которые должны быть заданы и сказаны, но стук дождя за окнами пересиливает все. Этой ночью Хосок придет к Намджуну точно так же, как и много раз он делал до этого. Он проследует поцелуями по коже Намджуна, стирая все синяки, которые нанес ему своим уходом. Намджун будет держать его в своих руках, вдыхая Хосока с каждым вдохом, и он, наконец-то, сможет дышать. Когда имя Намджуна будет сбегать с опухших губ и пальцы Хосока будут сжиматься на обнаженной коже, Намджун будет любить снова. Прикосновения будут гореть, его поцелуи будут грубее, пальцы будут сжиматься на бедрах Хосока до синяков. Их одежда помнется, дыхания ускорятся, тела соединятся, заполнив спальню до краев и более. Кожа Хосока будет загораться, язык Намджуна будет рисовать обещания на ключицах Хосока, и они упадут вместе. В пропасть желаний, которые никогда не осуществятся, и нежности, о которой они никогда не скажут. Хосок закроет свои глаза и позволит Намджуну вести себя этой беззвездной ночью.

- - -

Юнги просыпается от стука в дверь. Он бормочет "входи", прежде чем натянуть одеяло на голову. Так рано, так чертовски рано. Хосок заходит, не потрудившись закрыть дверь. Он несет поднос с двумя чашками свежесваренного кофе и несколькими тостами с джемом - взятка. Он ставит его на тумбочку, прямо на обложку последнего выпуска The Rolling Stone. Солнечный свет заливает спальню, когда он открывает шторы. За стеклом Сеул купается в весеннем свете. Перед его глазами комок из одеяла на кровати и черные волосы, торчащие из него. Он осторожно отбрасывает одеяло, но Юнги не готов отказаться от своего сна, поэтому он перекатывается на живот и накрывает голову подушкой, и Хосок слышит, как он говорит - "Иисусе, Намджун. оставь меня в покое" - и смеется. - Это не Намджун, - говорит Хосок, и Юнги отбрасывает подушку на другую сторону кровати. Повернувшись на бок, он смотрит на Хосока. Там слишком много света: Хосок напоминает святого с ненастоящим нимбом над головой. - Какого черта тебе надо? - почти грубо спрашивает Юнги. У него голос хрипит и волосы в беспорядке. - Пошли со мной по магазинам? - отвечает Хосок с таким ярким энтузиазмом, что Юнги почти слепит глаза. - Нет, - говорит Юнги, и Хосок меняется в лице. - Я знал, что ты так скажешь, поэтому приготовил кое-что, чем можно тебя подкупить, - завтрак справа. Я надеюсь, что ты передумаешь после чашки кофе. Юнги понимает, что рядом с Хосоком нет тишины. После нескольких убеждений и завтрака в постели, которые только укоренили в Юнги желание никуда не идти, они выходят из квартиры, до того, как наступает девять утра. Хосок оставляет для Намджуна записку на холодильнике, говоря ему о том, что не нужно звонить в полицию и они просто пошли на рынок. Если бы Юнги был один, то он пошел бы в первый попавшийся супермаркет. Но у Хосока свой план, и они проходят мимо многих магазинов, пока не подходят к старому рынку. Старушки, работающие за прилавками, болтают с Хосоком, пока он выбирает овощи и фрукты. Юнги следует за Хосоком через красочные проходы с пакетами, которые тот впихнул ему в руки. Он сожалеет, что позволил парню вытащить его из постели, это слишком рано и холодно, но Хосоку весело, и он в хорошем настроении, и, возможно, Юнги даже и не против, что его таскают по рынку. - А Намджун тоже делает это? Ну, таскает пакеты. Хосок смеется, когда протягивает нужное количество денег, чтобы расплатиться с продавщицей. - Нет, - говорит он. - Намджун говорит, что у него болит голова или зуб, или еще что-нибудь, когда я упоминаю продуктовые магазины. - Так вот почему ты выбрал меня в качестве жертвы на сегодняшнее утро, - говорит Юнги, и Хосок оборачивается к нему, надув губы. - Не говори так, хен. Ты заставляешь меня казаться супер-злодеем. Но, клянусь, я не такой. К тому времени, когда они возвращаются в квартиру, Намджун меняет кровать на диван с пультом от телевизора. Хосок слышит какофонию голосов, когда открывает дверь. - Как сходили? - Намджун откидывает голову назад, чтобы посмотреть на них, и Хосок улыбается ему. - Было бы лучше, если бы мы пошли все вместе, - говорит он и идет на кухню. Юнги ставит пакеты на стойку и присоединяется к Намджуну. - Двигайся, - требует Юнги, падая на подушки, когда Намджун сдвигается в сторону. - Я вижу, ты пережил, - хихикает Намджун, и Юнги переводит взгляд на него. - Заткнись. Они проводят воскресение, ничего не делая. Хосок танцует на кухне, фальшиво поет попсовые песни и иногда просит о помощи. Когда Намджун почти отрубает себе пальцы во время резки, Хосок тратит на него больше половины лейкопластыря из аптечки. Юнги комментирует явное отсутствие квалификации у Намджуна, и тот просит его показать, как будет лучше. Никогда в своей жизни Юнги не отказывался от просьб, поэтому он встает с дивана, отталкивая Намджуна со своего пути на кухню. Хосок вручает ему фартук, и улыбка у него такая широкая, что Юнги готов поклясться, что она растягивается от уха до уха. - Дай мне лук, - требует Юнги, и Хосок вручает ему самый большой из пакета с продуктами. К удивлению Намджуна, Юнги не перестает плакать. Он шмыгает носом время от времени и пьет большими глотками холодную воду, пока работает. К тому времени, как все кубики льда в стакане растаяли, лук был нарезан и добавлен в блюдо, которое готовилось на плите. - Хвали меня, мужик, - Юнги снимает фартук и кидает его в Намджуна. - О, великий нарезатель лука! - говорит Намджун, закатывая глаза. Хосок остается дольше, чем предполагал Юнги. Иногда он приходит к ним в студию, комментируя отсутствие счастья в их песнях и спрашивая, делает ли Намджун альбом для похорон. Он встает всегда первым и открывает все окна, даже если дождь, чтобы впустить свежий воздух. Юнги просыпается недовольным утром с беспорядком на голове и тяжелыми веками и волочит ноги по паркету. Он падает на стул рядом с Намджуном и наблюдает, как Хосок насвистывает незнакомые мелодии, готовя завтрак. - Он всегда такой веселый? - спрашивает он. Намджун проглатывает ложку кукурузных хлопьев. - Ты только что заметил? - смеется он. - Не волнуйся, ты привыкнешь к нему. И он, в конце концов, привыкает к Хосоку; Хосоку, смех которого отскакивает от стен и голос которого звенит у Юнги в ушах. Хосоку, который, кажется, не понимает, что такое личное пространство, и часто кладет свою голову на плечо Юнги. Хосоку, который слишком навязчивый и слишком громкий для вкуса Юнги, но есть в нем что-то, что останавливает Юнги от того, чтобы огрызнуться на него, когда устал и в плохом настроении.