6.
3 июня 2015 г., 14:46
Намджуна приглашают на Speak Show. На черных рекламных плакатах его имя написано белым жирным шрифтом, и организаторы вызывают его на репетицию за несколько дней до съемки. Площадка огромна; сцена больше всех тех других, на которых когда-нибудь стоял Намджун. На сцене он чувствует себя как на вершине мира. Это дом вдали от дома, кусочек рая в девятом круге ада. Это экстаз, искусственное счастье в нескольких песнях и глубоких басах. Это все, о чем он когда-либо мечтал.
Площадка открывает свои двери слишком рано: исполнители собираются незадолго до начала выступления. Намджун видит знакомые лица - старых друзей. Икдже желает ему удачи, прежде чем выйти на сцену, и оставляет Намджуна наедине с его нервами. Он вертит микрофон в руках, повторяя слова про себя. У него во рту сухо, и он выпивает немного теплой воды из бутылки. Он знает, что Юнги и Хосок где-то в толпе. Донхек с продюсерской командой убеждается, что все идет хорошо.
Когда он выходит на сцену, публика приветствует его аплодисментами, и Намджун забывает все, кроме своих строчек.
Хосок и Юнги не приходят на его выступление. Билеты по-прежнему лежат на кофейном столике, забытые среди журналов с глянцевыми страницами. Все лампы выключены, только тени от телевизора мелькают на стенах и мебели. Звук почти на нуле.
Он должны были пойти, они планировали. Хосок даже пошутил, что нарисует плакат с именем Намджуна на ярко-розовой или оранжевой бумаге.
Этого не произойдет.
- - -
Хосок совершает ошибки. Иногда ему удается исправить их, в других случаях он просто надеется на лучшее. Он остается с Намджуном и Юнги, наблюдает, как они находятся вместе, как кусочки головоломки. Края неровные, но трение минимально, и они подходят друг другу. Идеальное совпадение. Что держит его в этой маленькой квартире. Он спит в одной постели с Намджуном, переплетая их ноги. После душа волосы Намджуна пахнут морем и летом, и Хосок замечает за собой, что скучает по пляжу. - Ты все еще здесь, - говорит Намджун, когда сушит волосы полотенцем. - Ты хочешь, чтобы я ушел? - Хосок искусственно улыбается, и Намджун видит это по подергиванию его губ. - Нет, - говорит он. - Но я знаю, что ты уйдешь, - добавляет он, целуя Хосока в щеку. - И сегодня отличный шанс. Хосок проходит, чтобы открыть шкаф. - Я не уйду. Сегодня большая ночь, я должен быть здесь, чтобы увидеть, как ты всех поразишь. Намджун кидает полотенце на кровать и смотрит на то, как Хосок роется в шкафу. - У тебя есть что-нибудь не черное и не мешковатое? - спрашивает он, и Намджун смеется. Намджун рано уходит. Юнги смотрит из-за своего ноутбука, на котором сочиняет новую песню, и желает ему удачи. - Увидимся через несколько часов. Не струсь там, - шутит он, когда Намджун уже уходит. Пальцы Юнги летают над клавиатурой, он работает с медленным темпом R'n'B песни. Он добавляет и удаляет фракции в течение нескольких следующих часов. Всякий раз, когда он думает о мелодии, она кажется ему слишком перегруженной. Но когда он убирает из нее все лишние ноты, она кажется ему слишком пустой. Хосок хлопает его по плечу, когда часы показывают девять вечера. - Мы должны быть готовы, - говорит он. Юнги не заметил, когда стало настолько темно с тусклым светом в квартире и мягкими тенями. Голос Хосока тонет в его костях. - Хочешь послушать это? - спрашивает Юнги. Ему, как правило, не нравится показывать свою работу, пока она не закончена, и он не будет доволен результатом, но есть что-то в том, как загораются глаза Хосока, когда он говорит о музыке, и это заставляет Юнги нажать на кнопку воспроизведения. Хосок приближается, садясь рядом с ним. Когда первые ноты заполняет комнату, Юнги задерживает дыхание. Хосок слушает ориентировочный голос хрупких чувств, помещенных в мелодию. Ритм сливается с его дыханием, и Хосок позволяет себе погрузиться в другой мир - мир Юнги, построенный на стеклянной основе и кристально чистой ноте. Когда последние звуки задерживаются в комнате, Юнги смотрит на Хосока, ожидая реакции. Он немного нервничает, впиваясь зубами в нижнюю губу. На этот раз Хосок не улыбается, его глаза закрыты, дыхание спокойно. Юнги наклоняется ближе, целуя Хосока в уголок губ. Он забывает о всех вопросах, которые хотел спросить. Он ждет, что Хосок оттолкнет его, встанет и уйдет. Но он этого не делает, а лишь слегка наклоняет голову и отвечает на поцелуй. Пространство между ними становится меньше, сантиметры превращаются в миллиметры. Когда и они исчезают, а кровь начинает медленно закипать, зубы на нижней губе Юнги сменяются мягкими и почти робкими поцелуями. Это искусственная невинность, расцветающая от каждого прикосновения, и Юнги чувствует, как Хосок начинает подниматься. Они спотыкаются, когда идут к спальне Юнги; только слабый свет из окна освещает им путь. Дрожащие руки избавляются от одежды, оставляя ее на деревянном полу. Мягкие, как перья, подушки приветствуют Хосока, когда его опрокидывают на постель. Он глубоко вдыхает - запах ванили смешивается с чем-то незнакомым, щекоча ему нос, аромат теплый, он напоминает ему о закатах, тепло-оранжевых и красных. Он может чувствовать губы Юнги на своей шее и его руки, исследующие его тело. Кожа Хосока ощущается шелком под руками Юнги, загорелой и гладкой. Его ключицы не тронуты, греховно чистые и привлекательные - слишком привлекательные. Юнги кусает, острыми зубами оставляя малиновые следы на слишком выпирающих костях, а затем сразу же зацеловывает эти места. Один за другим, укусы украшают безупречную кожу темно-красными метками, и начинается огонь, который сжигает их обоих, сжирая их живьем. Хосок шипит, боль ослепляет его, но уже слишком поздно, чтобы отступиться. Он уже решил поддаться своим желаниям, надеясь, что они не заведут его в тупик. Сейчас, он уже слишком далеко зашел в этой игре из еще ложных обещаний и прикосновений, которые горят в его венах, на его коже и губах, когда Юнги опускается с поцелуями на линию челюсти; это просто несколько моментов, которых они должны были избегать в полной мере и которые исчезают в простынях, в знакомой неизвестности, которая никогда не была в пределах их досягаемости. Это не история любви для новой эпохи. Никто из них не уверен, что это; как им назвать пропущенные сердцебиения и прикосновения, которых, кажется, недостаточно много. У них нет алкоголя в венах, нет наркотиков в их крови. Оправдания забыты, все дороги закрыты перед ними. Все, что они могут сделать, это попытаться - пробовать больно - скрыть страсть с невысказанными желаниями за падающими звездами, а физическое и животное - за несколькими приятными мгновениями и нежными прикосновениями, которые не имеют никакой реальной цели. Юнги шепчет всякие нежности на ухо Хосока, спускаясь губами по его шее. Это всегда то же самое - ненужно сказанные слова - иллюзия, что любовь в каждом прикосновении, просто предлог, чтобы оправдать боль и страдания, потому что любовь - не боль со сломанными костями, порванными мышцами и сердцем, кровоточащим синими чернилами вместо красных. Засосы кровят, и кожа Хосока является пустым холстом в руках опытного художника, ожидая, чтобы его заполнили грубыми руками и сухой мускулатурой. Спустя несколько тяжелых вздохов и коротких секунд Юнги достигает тумбочки, чтобы немного пошарить там пальцами, прежде чем найти презервативы и смазку. Хосок - это мелкие детали и теплые улыбки, пыльно-розовые щеки и робко сказанные извинения за то, чего он не делал. Полный контрастов - порочный, но чистый, узнанный, но никогда не касаемый, охотник и жертва одновременно - ловушка, покрытая мягкими стонами, которые резонируют от четырех стен, путающая волосы на утро и оставляющая засосы на его шее. И пути назад нет. Он беспомощен так, что колени подгибаются. Хосок станет его самой большой ошибкой, которую он не должен был совершать, но и единственной, о которой он не пожалеет на утро. Небольшой тюбик в узловатых пальцах Юнги наполовину пуст. Он открывает его быстро, потому что время идет: приближается полночь, где люди любят, молясь на другой день о том, чтобы завтра было лучше, где музыка стучит из больших колонок, тела синхронно двигаются, и басы глубокие, и биты почти ядовиты. Они готовы, как любовники, которым запрещено, могут быть. Хосок наблюдает за ним, незаметная улыбка играет на его припухших губах, но Юнги замечает ее. Один вопрос, прежде чем их мир закончится. Один вопрос, прежде чем куски и осколки стекла пронзят их кожу. Один вопрос, прежде чем Юнги полюбит снова, прежде, чем он вновь почувствует себя неразбитым, наконец не в одиночку, прежде, чем они станут одним целым, - выпирающими костями и гибкими мышцами, бледной и загорелой кожей, потому что противоположности соединяются наполовину. - Ты готов? - шепчет кто-то срывающимся голосом. Кто-то кивает, потому что слов в любом случае не достаточно сегодня. Горячая коже к коже; ногти впиваются в плечи Юнги. Теплый, жесткий, приглашающий, болезненно тонкий и хрупкий - он ломается с каждым толчком. Хосок закрывает глаза, несколько слезинок скатывается из его глаз. Он лгал, лжет и будет лгать; он никогда не будет полностью готов, но его гордость никогда не позволит ему сказать правду. Слезы жгут кожу, будто солью и кислотой на свежие раны. Это никогда не было легко, и его ногти впиваются глубже, до крови, притягивая Юнги ближе, пока он не почувствует своими губами его, которые излечивают раны, стирая следы соли. Юнги медленно двигается, приближаясь к краю с каждым толчком, с каждым прикосновением. Хосок чувствует это в центре своего естества; удовольствие смешивается с болью, проходя сквозь его жилы. Смешение крови и страсти, сладкой зависимости и привкуса яда на его языке, вкуса кислорода, когда он кричит, и вкуса шоколада, когда Юнги закрывает его рот собственным, пытаясь превратить считанные секунда в минуты, минуты в часы. Но их время уходит. Воспоминания растворяются в воздухе, прошлое забывается, будущее невозможно определить. Единственное, что имеет значение сейчас, - настоящее: кожа на коже и горячие ощущения, когда они кончают. Все болит и все неправильно, звезды становятся взрывами, и слезы напоминают о бессонных ночах. Слабый звук музыки тает с тяжелым вдохом с остатками наслаждения и страсти, остаются только фиолетовые засосы на ключицах Хосока и красные царапины на плечах Юнги. Сатиновые простыни больше не белые - украшенные красными пятнами жидкости, по-странному напоминающими краску. Губы на губах в последний раз, сахар и яд смешиваются с чувством вины и сказанными между поцелуями словами, которые никто не слышит, потому что они не несут надежды и мечты о том, что они не готовы услышать ни сейчас, ни когда-либо. Слова вроде "я люблю тебя" и "прости, что сделал тебе больно".- - -
В конце февраля Хосок вспоминает о тех вещах, о которых старался забыть. Они шепчут глупости ему, скоплением голосов в его голове. Воспоминания странные - полные цвета, но монохромные, мертвые, но имеющие пульс. Он застают его врасплох, и он заканчивает рисовать фениксов из пепла вместо монохромной мозаики. Взрыв красного и оранжевого проскальзывает сквозь кончики пальцев и кровоточит на измученной стене. В Кванджу он встречается с Хончолем, перед магазином, работающим в режиме 24/7. Хончоль одет в дорогой костюм, его карманы полны служебных автомобилей, вырезанных достаточно тонко, чтобы резать открытые неквалифицированные руки. Но по-прежнему носит все ту же безрассудную усмешку. Части черных и белых татуировок виднеются из-под его рубашки, когда он ослабляет галстук. Они сидят на тротуаре в мертвый час ночи. Сдвиг Хончоля уже давно закончился. - Тебе нравится? - спрашивает он. - Работа. - Да, я учился для этого, не так ли? Моя бабушка гордится, зарплата хорошая, все хорошо. - Ты скучаешь по Сеулу? По сцене? - Хосок спрашивает вновь. - Не совсем. Я скучаю по вам, ребята. Как там Намджун? - Хорошо, я думаю. Он работает с новым продюсером, и они хорошая команда, - отвечает Хосок и отпивает глоток от своего напитка. - И ты чувствуешь себя неуместно, потому что не собираешься возвращаться вообще? Хосок пожимает плечами. Это было его планом. Убедиться, что у Намджуна есть кто-то, и уйти, навсегда. Только об одной вещи Хосок не подумал - когда он ставил Юнги в уравнение, он не получал желаемого результата. Юнги нарушает баланс. - Я думаю, - говорит он сам себе, - Намджуну будет лучше с Юнги. Они разные, но очень похожи. Они просто не видят этого. - Но ты, - говорит Хончоль. Никаких оговорок, никаких нежных слов - Хончоль всегда честный, хоть это и больно. - Хен, это не так работает. - Почему нет? Просто потому что кто-то сказал так? Ты можешь продолжать убегать, Хосок, но мы оба знаем, что ты вернешься. И Намджун это знает. Вот почему у него все тот же адрес и номер телефона. Ты всегда уходил, не сказав ни слова, ты никогда не видел его на следующий день после твоего ухода. А я видел, и, Хосок, не важно, насколько этот парень потрясающий, Намджун всегда будет любить тебя. В течение первой недели после того, как Хосок возвращается, он наслаждается обществом Юнги. Они начинают с продуктовых магазинов, но Намджун всегда находит повод, чтобы не ходить с ними, и это остается тем же. Через несколько дней начинает создаваться что-то похожее на обычную жизнь. Это происходит естественно, с фильмами (хотя Хосок ненавидит фильмы ужасов и хватает руки Намджуна и Юнги одновременно, когда начинаются страшные сцены) и музыкальными записями, которые он находит скучными, но страсть в их голосах, когда они обсуждают свои песни, заставляет Хосока оставаться. Юнги грубый временами, даже резкий. Он легко раздражается, и Хосок считает забавным то, сколько он и Намджун могут препираться из-за банальных вещей. И, когда это происходит, Хосок не помогает, а только смеется, и Намджун бросает ближайшую подушку в него. - Заткнись, ты не помогаешь, - говорит Намджун. - Но он есть. И смеется над той херней, которую ты говоришь, - парирует Юнги.- - -
Намджун приходит домой к приглушенному смеху и голосу Джима Керри, доносящемуся из телевизора. Он снимает кроссовки, вешает куртку; идя по коридору он проводит пальцами линии на стене - детская привычка, от которой он не смог избавиться. Паркет холодит ноги. Когда он проходит в гостиную, то ожидает найти Юнги, развлекающего себя плохой комедией и пивом. Но все, что он видит, это фигуры на экране и мягкие тени. Комик делает что-то глупое, и аудитория смеется. Намджун усмехается. Он берет пульт и выключает телевизор - квартира тонет в темноте. Через занавески проходит молочный свет от уличных фонарей, падая на ковер, мебель и подушки, небрежно брошенные на пол. Следы присутствия Хосока цепляются за края, отделяя темноту от слабого света; он все еще здесь. Неделя стала двумя месяцами, он никогда еще не был дома так долго. Намджун спотыкается в темноте, ища в коридоре выключатель на ощупь. После того, как лампа загорелась, он идет в свою комнату. Но открытая дверь в комнату Юнги привлекает его внимание. Он тянется к дверной ручке, чтобы закрыть ее, его глаза скользят от одного предмета мебели к другому, пока не натыкаются на людей, лежащих на постели. Даже в тусклом свете, идущем из коридора, Намджун может различить Хосока в объятиях, и как он улыбается во сне. Юнги ворочается во сне; рука Намджуна сильнее сжимается на дверной ручке. Он задерживает дыхание и не двигается, боясь, что Юнги проснется. Но он все еще спит, и Намджун тщательно закрывает за собой дверь. Остаток ночи он проводит сидя на кухонной плитке и пьет пиво, холодное и горькое. Его мысли в беспорядке, слова в его голове не затыкаются, они шепчут ему то, о чем он совсем не хочет слышать. Они издеваются над ним, и все, единственное, что он хочет, это утопить их в спирте, чтобы золотистая жидкость, которая слишком часто является единственным другом, убила их. Намджун мог бы сделать что-то с какими-нибудь инструкциями, но, к сожалению, у него нет руководства для жизни. Он знает основы, но никто никогда не говорил ему, как убедить свое сердце разлюбить. Он тянет колени к груди, опираясь на них локтями, и опускает на них голову, бутылка в его руке наполовину пуста. И, все же, он не чувствует никаких изменений - просто пустота. Он должен быть безумным, разбивать кулаки о стены в кровь и ломать любые попавшиеся хрупкие предметы, но он не может. Нет ни гнева, ни разочарования, только ощущение, что он не был самым, он никогда не был самым. Принимать это тяжело для него. Он сидит так, спиной к стене. Черно-белые плитки создают мозаику под ним, орнамент тянется по полу, исчезая в темноте коридора. Намджун пьет, пока может, до тех пор, пока пиво не сделает его вялым и свет не просочится через окно. После рассвета он слышит, как дверь в коридоре открывается, а затем - шаги. Они все ближе, но у Намджуна нет сил двигаться. Мгновение спустя на кухню входит Юнги в одних трусах и растянутой футболке. - Блять, - шипит, когда они видит Намджуна на полу и разбросанные вокруг него пустые бутылки. - Ты в порядке? - спрашивает Юнги, присаживаясь рядом с ним на колени. - Ты, наверное, чувствуешь себя лучше, потому что трахнулся прошлой ночью, - говорит Намджун, подняв голову и смотря ему в глаза, - его слова сочатся ядом и обвинениями. Они прокалывают кожу Юнги как иглы, и он вздрагивает. - Но, - продолжает он, - если это то, чего он хочет, то кто я такой, чтобы останавливать его, верно? Он заслуживает того, чтобы быть счастливым, ведь он видел столько дерьма. Я просто, - голос Намджуна повышается, и когда он заговаривает снова, то едва может скрыть боль в голосе. - Я надеялся, что он сможет быть со мной. - Намджун... - Это нормально, если это ты, абсолютно нормально, - ему хочется смеяться. Боже, он действительно это делает, но Юнги смотрит на него с беспокойством и чувством вины в глазах, и Намджун не может. - Но он твой парень, и я все испортил. - Нет, - просто говорит Намджун. - Хосок может делать все, что делает его счастливым, и если ты делаешь его таким, то это здорово. Я хочу, чтобы он был счастлив. У тебя была птица или другая домашняя зверушка, когда ты был маленьким, хен? Юнги качает головой. Намджун делает последний глоток своего пива. - Хорошо, - говорит он, - потому что нельзя держать птиц в клетках, хен. Когда ты делаешь это, то они поют только грустные песни о небе, которое ты отнял у них. Они презирают тебя настолько, насколько любят небо. И, может быть, в другой жизни Хосок был птицей. Я не могу удерживать, и ты тоже не должен. Юнги встает, открывает холодильник и достает бутылку воды. Он сидит на плитке перед Намджуном, скрестив ноги. - И что нам теперь делать? - спрашивает он, открыв свою бутылку. Намджун пытается улыбнуться. - Мы позволим всему быть так. Хосок просыпается с головной болью. Другая сторона кровати пустая и холодная, простыни кажутся тяжелыми на его коже. Когда он открывает глаза, белый потолок смотрит на него, созвездия пустых обещаний написаны на нем прозрачной краской. Он не может оставаться здесь, на этой кровати, которая кажется ему тюремной камерой. Он ползает, хватая одежду с пола. С каждым шагом, который он делает, его разум кричит на него все громче и громче, и громче; его руки дрожат. Хосок плетется в ванную и смотрит на себя в зеркало. Малиновые засосы темнеют на ключицах в тех местах, где Юнги засасывал и прикусывал его кожу. Изображения мигают перед глазами. Слияние красного и черного; белый кровоточит на кадрах, вызывая сладостно-горькие воспоминания. Хосоку не хватает воздуха. Он тонет в своих ошибках, которые костлявыми руками утягивают его в пропасть. Он выкручивает ручку крана. Когда холодная вода заполняет раковину, он брызгает немного себе на лицо. Он выглядит ужасно, а чувствует себя еще хуже. Почему он должен был проверить почву под ногами, почувствовать вкус губ Юнги? Ему лучше знать. Он игрался с доверием Намджуна и потерял его. Его хватка на краях раковины увеличивается, пальцы до белых костяшек впиваются в керамику. Когда он смотрит в зеркало, последствия смотрят на него в ответ - призрачные пальцы вины сжимаются вокруг его горла, пытаясь задушить, перекрывая ему дыхание, пока его легкие не сгорят. Вода заполняет раковину до краев и выливается оттуда, капли падают на плитку. Возвращаться было неправильным. Оставаться было неправильным. Он падает на колени, упираясь головой в холодную воду. Секунды тянутся мучительно медленно, а потом голос Намджуна вытягивает его на поверхность. Когда Хосок открывает глаза, он видит Юнги, нависающего над ним, чувствует руки Намджуна на своих плечах. Его голова находится на коленях Намджуна. - Иисусе, Хосок, - бормочет Юнги. Намджун опускает голову до тех пор, пока его лоб не соприкасается со лбом Хосока. - Ты идиот, никогда так больше не делай, - шепчет он ему. Хосок делает глубокий вдох и прислушивается к ритму своего сердца. Он, он, он.
