ЖЕМЧУЖИНЫ

Как-то так вышло, что про себя Рэнди называет Гейла «мой Гейл». И он искренне не помнит, когда именно это началось, впрочем, как и не поручится за то, что это не какая-то специфическая особенность Гейла — вызывать в других желание иметь его хотя бы так. Ведь, возможно, и Ингрид, и Шерри, и Хэл, и даже сам Дэниел с Роном напару, и вообще все вокруг называют его про себя «мой Гейл»? И однажды Рэнди задумался о том, что если это правда, то тогда у каждого есть свой Гейл Харольд, абсолютно отличный от того, которого считает своим Рэнди, и от того, который есть на самом деле и прямо сейчас дрыхнет в кресле, откинув на спинку свою красивую голову. — Гейл, — тихонько зовет Рэнди и, убедившись, что тот крепко спит, идет к дивану и укладывается так, чтобы хорошо видеть кресло и уснувшего в нем Гейла. Спящий Гейл похож на испанца, на уставшего от боя изящного тореадора. Его четкий профиль хорошо виден лежащему Рэнди, который, любуясь расслабленной позой Гейла, привычно говорит про себя: «Мой Гейл такой красивый». А потом ловит себя на этой мысли и задумывается: а чем конкретно для него наполнена эта красивая и видимая всем оболочка? Ну, это просто, думает Рэнди. Например, мой Гейл любит поспать. И он стопроцентно никогда не подрывался с утра пораньше на учебу, и никогда не проводил бессонных ночей, готовясь к какому-нибудь особенно сложному экзамену. Рэнди уверен, что если бы Гейл мог выбирать, он бы выбрал себе какое-то другое занятие, например, музыку, а не это блядство, называемое актерством. Ну, хотя бы потому, что актерам регулярно приходится работать по ночам и не спать целыми сутками, а музыкантам нет. Ну, кроме Хэла, конечно, но Хэл — это другое. Потому что он из Огайо. И потому, что он — Хэл. Когда дело касается чего-то нового, его Гейл смехотворно оптимистичен. Оптимистичен до отвращения. Проблема в том, что быстро загораясь, он также быстро устает от всего, не давая этому новому ни единого шанса на свершение. Нет, он не противится, не препятствует, но и никак не помогает, пальцем не шевельнет, а только смотрит со своей этой снисходительной усмешкой и ждет — задержится в этот раз это новое или снова, с остатками банановой кожуры и пластиковыми стаканчиками, проплывет мимо? В нем совершенно нет никакой самодисциплины. Это объясняет тот факт, что они практически живут вместе. Гейлу всегда нужен кто-то, чтобы держать себя в рамках. Его Гейл — тот еще собственник. Он часто называет Рэнди «детка». И прилюдно, и наедине. Он может прийти к своему времени на съемочную площадку и спросить у режиссера: «Ну, как тут без меня моя детка?» И все ржут, а Рэнди краснеет. И сам не знает, от стыда или от удовольствия. И Рэнди точно знает, что когда его нет, Гейл говорит всем что-то вроде: «Ну, наконец-то, и папочка может расслабиться», — хотя на самом деле он вовсе не против присутствия Рэнди. Гейл объясняет это тем, что Рэнди слишком хорошенький для парня («Эти твои губки, реснички, улыбка — если б не руки, я думал бы, что меня наебали»), а потому испытывает иррациональное желание защищать и заботиться. Сначала это задевало мужское в Рэнди, а потом он понял, что это только оправдание. Просто Гейлу хочется ТАК обозначать свои исключительные на него права. А вот когда Гейлу по-настоящему нравится какая-нибудь девушка (а ему все по-настоящему нравятся, кого он хочет трахнуть), он никогда не называет ее «деткой». Он ведет себя, как придурок. Ну точно как все эти гетеросексуальные соблазнители в дешевых кинолентах. Он зовет их «принцесса», щиплет за щечки, шлепает по заднице и не целуется в губы. Да, его Гейл немного шлюха. Он нарочно использует это универсальное «принцесса», чтобы избежать необходимости запоминать имена своих многочисленных поклонниц, любовниц и просто знакомых. Сам Рэнди выработал целую технику, как запоминать имена людей — нужно обязательно человека представить еще кому-нибудь, назвав по имени, тогда точно уже не забудешь. Однако Гейл уже привык к «принцессе», утверждая, что это самое верное слово для любого случая: «Боже, как хорошо ты сегодня выглядишь, принцесса», или «Да-да, я помню тебя, принцесса», или «Да, вот так, принцесса, вот так!» По поводу мужчин Гейл вообще не заморачивается: — «Бля, вот я задница — забыл, как тебя?..» Его Гейл любит говорить: «Я такая задница, детка, если б ты только знал!» «Как и все мы, Гейл», — обычно отвечает Рэнди. А Гейл тут же поправляет его: «Нет, ты просто плохой парень, Рэнди, а я вот — нечеловеческая задница, понимаешь?» Первый раз у Рэнди встал на Гейла именно тогда, когда он впервые назвал себя «нечеловеческой задницей». Его Гейл сквернослов. Всегда все через «блядь-нахуй-ебать», «не смеши мои яйца» и «отсоси». И одному богу известно, как у него получается не выглядеть при этом похабно и не вызывать к себе отвращения. Он обожает рассказывать Рэнди о том, как любит доводить девушек до последней степени возбуждения и трахать, не раздевая, лишь сдвинув вбок промокшие насквозь трусики. Тогда Рэнди произносит тоном того самого священника пресвитерианской церкви: «Я верю, сын мой, что ты делаешь это исключительно из христианской любви к человечеству». И Гейл тут же делает смиренное лицо и отвечает: «О да, падре». Да и вообще его Гейл — поросенок. Он никогда не застилает кровать и ненавидит мыть посуду. Все, что у него обычно есть в холодильнике — это пиво и остатки какой-то готовой еды, купленной в забегаловке за углом. Его представления о счастье крайне просты, если не сказать, примитивны — высыпаться, не готовить, не мыть посуду, класть ноги на стол, где это возможно, и чтобы девушки не носили бюстгальтеров. Вот это и еще, пожалуй, чесать в паху, когда чешется. Это ведь его член, не так ли? И он может чесать его, когда вздумается. Мой Гейл — обыкновенный натурал, приходит к выводу Рэнди. И если б не его красота и не его харизма… Додумать не получается, потому что Рэнди проваливается в сон, также до самого донышка наполненный Гейлом, как и каждая секунда бодрствования вот уже много месяцев подряд.