ЖЕМЧУЖИНЫ

Рэнди не всегда понимает логику Гейла. Он вообще иногда сомневается, что тот утруждает себя хоть каким-нибудь логическим обоснованием собственных рассуждений. А особенно в такие моменты, как сейчас, когда расслабленный и невозможно сексуальный Гейл отходит в гримерной от съемок, полуодетый, ленивый и настроенный на поговорить, уследить за нитью его рассуждений просто немыслимо. Сначала они обсуждают сегодняшние съемки, потом переходят на немецкие машины, затем настает очередь Моники Белуччи… А Гейл… блядь, его глаза увлажняются, когда он говорит о ее последней работе в «Малене». — Она твоя любимая актриса? — Нет, что ты. Гейл покачивается на стуле для грима. — Но она тебе нравится. Она кажется тебе сексуальной? Ты бы ее трахнул? Гейл с ужасом взирает на Рэнди. Одним из своих фирменных взглядов под названием: «О, боже, какой ты кретин, и ничего не понимаешь». Рэнди ненавидит, когда Гейл на него так смотрит. — Я бы не… Рэндс, Моника — это не секс для меня, это что-то другое. Как… Вот скажи, ты бы смог трахнуть ангела? — из всех самых абсурдных вещей, которые Рэнди слышал от Гейла, эта — самая абсурдная, нелепая и смешная, какую только можно себе вообразить. — С ангелами не спят. Моника Белуччи для меня… — Гейл вздыхает, и вдруг настроение его меняется. — А вот ты бы трахнул ангела. Точно! Еще минуту назад Гейл был серьезен, а теперь — все. Теперь перед Рэнди шестилетний ребенок, который хочет новую игрушку, чтобы непременно ее сломать. Самый красивый в мире шестилетний мальчишка, с этим непередаваемым выражением коричневых глаз — «Рэндс, я хочу играть!» Но Рэнди не намерен поддаваться. Он смотрит Гейлу в глаза и говорит: — Как-то мне довелось посмотреть хорошее порно на эту тему. Ангел спустился в преисподнюю, и целая куча демонов трахала его до тех пор, пока не вытрахала всю наполняющую его благодать. Гейл лениво пинает его по ноге. Сейчас они оба сидят и раскачиваются на стульях для грима, с таким видом, как будто ждут Ингрид, которая должна прийти и превратить их в красавцев. Впрочем, в случае с Гейлом, ей обычно не много работы. Он, блядь, всегда неизменно красив, даже если только проснулся, или вот так как сейчас — безмерно устал. Иногда это Рэнди бесит. — Тебе нравится дразнить меня, Рэндс? — Гейл поворачивается на стуле вокруг своей оси. — Ты знаешь, что делаешь мне больно? — По правде, это было мерзко, серьезно. На самом деле я не люблю порнофильмы. Гейл смеется. И начинает покусывать свой большой палец, глядя на Рэнди так, будто флиртует. Проклятый Гейл! — Исключая тот, в котором мы снимаемся. — Бля-а-а-а, — Рэнди закатывает глаза и всем своим видом изображает крайнюю степень отвращения. — Мы же снимаемся в третьесортной дешевке, рассчитанной на извращенцев, которые любят трахаться в задницу! — Нет, Рэндс, ты неправ. Это прекрасный фильм, и ты должен его любить. Уже хотя бы за то, что благодаря участию в съемках ты можешь сколько угодно целовать меня. Понимаешь? Рэнди, движимый каким-то непонятным импульсом, вскакивает со своего стула и мгновенно оказывается рядом с Гейлом, втискиваясь меж его разведенных ног, нависает сверху и заглядывает в запрокинутое лицо. Боже, в очках и без грима он еще более секси, чем в образе Брайана, а видимые дефекты кожи делают его еще более реальным. — Это тебе повезло сниматься в этом фильме, — хриплым голосом произносит Рэнди. — И иметь право у всех на глазах целоваться со мной. Гомик! Потом он наклоняется и целует Гейла. Прямо в этот полуоткрытый рот, в его пухлые, уже давно манящие губы, руша всю его кажущуюся неприступность. Когда Рэнди, наконец, отрывается от Гейла, устав от поцелуя, в который вложил всю свою скрытую страсть, и обиду, и зависть, и ревность, и безответно разрывающую сердце любовь, ему действительно кажется, что он трахнул ангела. Глаза Гейла закрыты, а вокруг рта и на подбородке блестит их слюна.