Мир, который без меня. Альтернативный гей-роман. Книга 2.

4. TRY TO UNDERSTAND.*       Стив отправил машину Роя пересылкой, погрузил того в свою и отправился обратно. Неделя, проведенная в Литл-Рок, вымотала обоих и не принесла желаемого. Энди опять пропал, и надо отдать ему должное в этой уникальной способности. Шон был расстроен. До крайней степени. Он даже не пытался сдерживать это. Сержант Симпсон проявил незаурядное рвение в поисках мальчишки, но ни его опыт, ни профессиональное чутье не сработали в данной ситуации. Стив несколько раз разговаривал с врачом, пытаясь понять, что может ожидать парня при различных исходах ситуации. Ответ был неутешительным. Состояние Энди оставалось тяжелым, и спасти его могло бы только чудо. В противном случае либо он всплывет в какой-нибудь больнице, либо… Об этом Шон даже боялся думать. Самое время начать убивать Роя, но толку то? Он и так разваливается и погибает. Стиву казалось, что его самого разорвали на множество кусков, и он никак не может собрать их в разумный порядок, чтобы хоть как-то начать думать. Он попросту растерялся и не знал, что делать. Очевидным оставался лишь тот факт, что, потеряв одного, он сейчас потеряет и второго, а это Шону уже не нравилось. Ой, как не нравилось. Убить Маккену или дать тому возможность загнуться самому, не играло роли, и Стив решил бороться. Бесполезно упрекать Роя тем, что он сделал, тот и так пожирает себя с удивительной скоростью и рвением. Итак, Шон позволил Маккене напиться. Так было проще. Во всяком случае, в данный момент. Он сможет хоть что-то сделать. Отправить, к примеру, его автомобиль, минуя объяснения, что это единственно возможный вариант, что он и сделал.       Стив вел машину, надеясь как-нибудь не уснуть за рулем, но по ходу дела серебристые лисицы только этого и ждали. Рой спал на заднем сиденье. Это спасенье, ибо тот не претендует на его мозг. Шон периодически, а точнее раз в пару минут видел в панорамном зеркале, как он это делает, ну то есть спит. Ему пришлось останавливаться несколько раз, выходить из машины, чтобы покурить и встряхнуться. Все выглядело как-то удручающе-хреново и ни конца, ни края этому не предвиделось. Придется продолжать искать Энди, вынянчивать Роя, не запустить дела в клубе и на самом последнем месте постараться не сдохнуть самому. Ну, относительно первых трех пунктов он не сомневался, а вот насчет последнего имел весьма обоснованные опасения. Единственное, что он уже сделал, это сделал все необходимое для того, чтобы парня искали. Написал кучу заявлений, оставил тонны описаний и контактных номеров, а так же распечатанных фотографий Энди. Определенным в данном деле оставалось лишь одно — это точка отсчета, а дальше сектор поиска расширялся, увеличивая внутренний угол, длину сторон и площадь пространства, где мог оказаться мальчишка, то есть включал в себя добрую половину мира.       Внутри самого Стива все кипело, болело и нарывало, день ото дня усиливая страдания. Мысль о том, что парень болен, умножала, возводила в непомерные степени предел мук, и он отодвигался, все выше поднимая планку. Все воспринималось болезненно. Чувство вины задвинуло иные чувства на второй план, заслоняя собой все мыслимые и немыслимые горизонты. Виноват. Нет смысла отрицать. Он не должен был. Не остановился, и это привело к такому страшному исходу. А еще он не прочувствовал Роя, когда тот был в клубе. Как это случилось? Стив не мог ответить, но оно случилось, и теперь бесполезно об этом сожалеть.       Рой спит. Голова склонилась к спинке сиденья. Постарел. Выглядит отвратительно. Отвратительно-хреново. Тончайшая душа. Настолько тонкая, что паутина в сравнении с ней кажется сеткой, сплетенной из толстых, грубых и шершавых пеньковых канатов. Все остальное лишь многочисленные обертки в попытке уберечь ее от ударов. От каждого она звенит как венецианское стекло микронной толщины. Стив знает Маккену столько лет. Он держал в руках его душу. Невесомую, прозрачную, хрупкую. А сейчас оберток нет. Они лопнули, обнажая беззащитную сердцевину, и она дребезжит уже на грани краха, вступив резонанс с болью. Рой пьет. Это тоже способ справиться с болью, свернуть душу в комок, чтобы она перестала терять драгоценные капли. Шон всегда оберегал Маккену, уже давно не замечая, что делает это. По-другому нельзя, тот бы не выжил. Нет, выжил бы, но без души, а это вряд ли уже Рой. У Энди тоже тонкая душа, только оболочек нет. Он еще не успел их вырастить и если соберет, впитает сейчас всю тяжесть зла, она умрет, высохнет и осыплется. Стив думал о парне. Смелый… маленький… дерзкий… Он сделал то, что никогда не мог он сам. Решился. Все знал. Все понимал, но плюнул и решился. Любить. Любить Роя.       Рой… Рой, Рой, Рой… Имя остервенело долбится дятлом. Этот треск костей, а клюв бьет все сильнее. Рой, Рой, Рой… Десять лет идеальных отношений, но только это не то, потому что он не решился, и Рой не решился. А Энди? Бросился за самим собой, не зная разобьется или вывернется. Рискнул. Знал ли, что ставит на карту жизнь? А будь и так, разве остановило бы это?       Стив вдруг подумал о себе. Впервые за долгое время. Что? Кто ты? Зачем? Он ощутил словно наяву, как сотни веков тому назад торговал собой лет, наверное, с четырнадцати. Нет, ему не стыдно даже сейчас, потому что тогда просто хотелось есть и просто хотелось выжить. И он ел и выживал. Лысеющие мужики с распухшими животами… тетки, пахнущие несвежим телом вперемешку с духами… неудовлетворенные интеллигенты… шоферня… стареющие педики… импотенты… извращенцы… Стиву без разницы. Он не парился. Лишь бы деньги вперед. А потом, когда подрос, выглядел уже не по возрасту и притерся ко взгляду охранника на дверях, тратил двадцать баксов, чтобы попасть в „Терра Инкогнита“. Он мог забыться там на время. Переставал быть собой. Тем, кто он есть. Не на самом деле, а в силу чудовищных обстоятельств. Клуб казался мечтой, сказкой. Музыка, блестки, дождь бликов от вращающегося зеркального шара. А потом появлялись стриптизеры в модной откровенной одежде с ухоженными загорелыми телами. Они танцевали на приподнятых платформах, несколько высокомерно и устало взирая на роящуюся толпу у своих ног. Стив обожал смотреть на них. Он становился напротив и исчезал. Вернее, не он исчезал, а исчезало все вокруг, потому что он танцевал. Первое „голое шоу“, в котором принял участие. Наверное, это было самое большое испытание, которое ему пришлось преодолевать. А потом он снимал клиентов, и вскоре темные комнаты стали помещением, в котором он почти поселился. Там же Шон впервые обкурился до потери сознания, и его рвало в туалете. В тот вечер охрана выкинула мальчишку на улицу, и он чуть насмерть не замерз в снегу. А еще иногда кто-нибудь угощал алкоголем, и Стиву было без разницы, что пить, лишь бы бесплатно. Итак, годам почти к восемнадцати весь его набор знаний включал не сильно раздутый список. Он умел трахаться, испробовал весь алкоголь, который был в наличие в баре, перекурил кучу разнообразной травы и, как ему казалось, неплохо научился танцевать. Он жил в этих танцах, и все куда-то уходило, оставляя лишь то, что он прятал внутри. Кроме того он что-то ел, что-то носил и где-то, как говорится, перекантовывался. „Непознанная Земля“ была им познана, но до сих пор оставалась желанной и необходимой. Он любил „Терра Инкогнита“. Очень любил. Все, что происходило со Стивом до этого момента, в один миг вдруг оказалось неважным, было аккуратно упаковано в коробочку памяти, перемотано скотчем и убрано в архив, чтобы больше оттуда не извлекать. Пожалуй, сейчас он впервые приоткрыл крышку, заглянул внутрь, но не стал доставать старые пыльные воспоминания и снова задвинул в хранилище.       В один день, вернее вечер, а если быть уж совсем точным, ночь все изменилось. Оно изменилось, только Стив еще не знал об этом. Он танцевал, нагрузившись какой-то немыслимой смесью алкоголя, и все шло, как и шло, пока перед ним не возник мужчина. Он тоже танцевал, явно проявляя интерес к парню. Стив смекнул, что приплыли очередные деньги и повел себя располагающим к тому образом. Незнакомец согласился, правда объявил, что заниматься этим в коридорах не хочет. Парень открыл рот, чтобы возразить, но мужчина сообщил, что в клубе есть более стерильные места. О, это было заманчиво. Заглянуть в кулуары мальчишка даже и не мечтал. Незнакомец привел его в кабинет. — Что, неудачный вечер? — спросил он. — Клиентов мало? Смотрю, никого не подцепил? — Ну, кажется, один все же нашелся, значит, завтра будет, что пожрать. — Могу предложить уже сегодня. Есть хочешь?       Парень замялся. Мужчина, видно, понял проблему и тут же сказал: — Бесплатно. За мой счет. — А тебе-то на кой-это надо? — Перед тем, как кого-то трахать, люблю его покормить. — Странно, но валяй, раз так.       Незнакомец вышел, а парень принялся рассматривать кабинет… на предмет, чтобы спереть незаметно.       Стив задумался. Прошло почти двадцать лет, а он мало что в нем изменил. Может быть, сейчас он выглядит старомодно, но это талисман, и Шон не решается. Он делал ремонт, но оставил без изменения цветовую гамму, перетягивал диван почти в такую же ткань… Только аппаратура соответствует времени…       Незнакомец наблюдал, как мальчишка ест. Голодный, это видно. — Сколько тебе лет? — А сколько тебе больше нравится? — вопросом ответил Стив, сально улыбаясь. — Хочу знать, сколько на самом деле. — Почти восемнадцать. — А как тебя зовут? Только не говори что так, как мне нравится. — Шон. — И сколько же тебе, Шон, удается заработать за ночь? — Хочешь попробовать? Не слишком поздно? Лежалый товар не в ходу.       Мужчина пытливо сверлил парня взглядом. — Ладно. Двести, триста, иногда пятьсот. — Пятьсот? — Редко, но бывает. Это зависит от везения и того, что извращенцы пожелают. — И ты согласен на все? — Ты извращенец, — заключает Стив, вытирая рот рукавом. — По всему видно. — Видимо, да, — согласился тот. — Меня зовут Джон Тревис… — Мне не обязательно знать, — перебил мальчишка, — если только я не должен это использовать в процессе. Ну, что? Я поел. Приступим? Чего ты хочешь? — Даже цену не назовешь?       Стив перечислил нехитрый список своих услуг с расценками. — Небогато. Я дам тебе двести долларов… — Что ты хочешь? — спросил Шон, придвигаясь вплотную к Джону и намереваясь расстегнуть тому ширинку. — Чтобы ты разделся, лег и выспался. — Что? — не понял парень. — Ты платишь двести долларов, чтобы я выспался? Ты псих что ли? — Верно. Я плачу двести долларов, чтобы ты выспался. — А-а-а, — заключил Стив, — это какая-то уловка. — Ложись здесь. Утром поговорим. Раздевайся. — Я понял. Ты импотент и любишь смотреть, да? Что ж, я сделаю это красиво. — Думаешь, мне посчастливится увидеть что-то новое? Начинай, а я схожу за пледом. Кстати, душ там, — бросил от двери мужчина, указывая направление. — Думаю, он тебе не помешает.       Он вернулся, застав парня голым. — Ну как я тебе? — Хорошо сложен. Почти идеально. — Ты на член посмотри! Вещь, а? Нравится? — Нравится. Ложись. Вот одеяло. — Слушай, папаша Джон, странно все, однако. Дай хотя бы подрочу тебе… — Сам справляюсь. — Тогда гони деньги. — Утром. — С какого это хрена? — Не сбежишь. — А ты меня не кинешь? — Даже, если и так, ты что-то потеряешь?       Утром Тревис растолкал Стива. — Давай вставай. Оплата закончилась. Вот твои деньги. — Тогда не понимаю, за что ты платишь, раз даже не трахнул меня спящего?       Мужчина пропустил ответ, перейдя сразу к делу. — У меня есть к тебе коммерческое предложение. — Уже лучше. Валяй. — Хочу купить твою следующую ночь. — Э, хитрец! Решился, наконец? — Посмотрим. Так ты не ответил. — По всему работа непыльная. Можно подумать. — Думай. Если согласен, вечером жду тебя. И, кстати, скажу охране, чтобы пропустили бесплатно.       На пятый вечер Шон не выдержал. — Слушай. Я, конечно, все понимаю, кроме одного, на хрена тебе все это? — Что это? — Платить за то, чтобы я спал. Чего ты хочешь? — Хочу понять, из какого дерьма ты слеплен. — И как? Понял? — Почти. Есть мысль предложить тебе кое-что. — Ну, наконец-то! А то я уже волноваться начал! Валяй свое предложение. — Я давно наблюдаю за тобой. Мне нравится, как ты двигаешься. Хочу предложить попробовать потанцевать у меня… — У тебя?! Где?! — Здесь. В клубе. — В клубе?! Ты что, шутишь?! Думаю, хозяин уволит тебя, как только ты заикнешься. — Значит, заикаться не буду, чтобы он не узнал. — Ничего не понимаю. — Это мой клуб. — Че-е-во? Не свисти! — Я бы с радостью, да вот только не умею. Я — хозяин этого клуба. — Ох, и ни фига себе! То есть ты хочешь, чтобы я… — Хочу попробовать поучить тебя и посмотреть, что из этого выйдет. Получится — хорошо. Нет — ты свободен.       Из этого вышло то, что и должно было выйти. Прекрасный танцор, чья популярность и имя с годами крепчали, как и положено выдержанному вину. Стив быстро учился. Время шло, соединяя в себе труд и талант. Джон Тревис никоим образом не ограничивал свободу мальчишки, за исключением одного. — Перед тем, как я заключу с тобой контракт, который сможет вступить в силу через три дня, ибо ты станешь совершеннолетним, хочу обговорить условия. — Ну. — Я даю тебе работу и жилье. Это вроде бы не должно вызывать каких-либо сомнений… — Размер вознаграждения, так сказать, и плата за комнату? — Ты будешь получать столько же, сколько и любой квалифицированный танцор этого клуба. О плате за жилье чуть позже. — Что? — напрягся Стив. — Я хочу выкупить твои ночи. Все. — Ты шутишь или как? Зачем тебе, раз ты все равно не трахаешь меня? — Ты не будешь снимать клиентов, то есть, грубо говоря, заниматься проституцией. Скажем сотня за ночь? — Но… — Это около трех тысяч в месяц. В случае твоего согласия жилье и еда за мой счет. — Что мне теперь не трахаться что ли? — Я этого не говорил. Делай это лишь тогда, когда захочешь и с тем, с кем захочешь. — Я все понял, кроме… Твой интерес в этом деле? — Поверь, он не маленький, но пока не время об этом говорить. Итак, твой ответ?       Парень был обескуражен. Он мог ожидать что угодно, кроме этого. — Скажу так, — продолжил Джон. — Мне нравишься ты, нравится твой темперамент, тело… Считай, я вижу в тебе идеальную модель. Кроме того, весь чай, который ты заработаешь, твой. В случае несогласия обочина, дальнобойщики и, как ты там говоришь, всякие извращенцы. Думай. Мне кажется, я предлагаю вполне честные условия. — Ладно, — махнул рукой мальчишка. — Убедил. Обочина и дальнобойщики не самая большая моя мечта.       Жизнь понеслась. Репетиции, тренажерки, солярии, салоны красоты, бутики… Стив был счастлив. Ему казалось, он объездил великолепного коня, пока однажды этот конь не скинул его. Парень вдруг понял, что это все лишь упаковка. Дорогая, блестящая, но внутри нее… зерно простенького ореха. Он влюблен. Шон удивился. Если он никогда не делал этого раньше, откуда он знает? Но он знал. Понял. Почувствовал. — Я хочу поговорить с тобой, — смело начал мальчишка, ворвавшись к Тревису в кабинет. — Неужели это настолько неотложно, что ты даже не поздоровался? — Прости. — Слушаю тебя. — Я хочу изменить условия договора.       Джон приподнял от бумаг голову, но посмотрел на парня исподлобья. — Хочешь изменить условия договора? — Да. Я не хочу больше продавать свои ночи. — Вот оно что, — протянул он немногозначно. — Могу я узнать причину? — Поскольку ты платил, они принадлежали тебе. Верно? — Да. — Теперь я хочу, чтобы они принадлежали мне. Я верну тебе сумму, потому что ты потратил ее зря. И еще. Мне стыдно. — Стыдно? За что? — За то, что делаю это так поздно. — Возвращаешь сумму? — Говорю об этом.       Джон откинулся на спинку и неопределенно сложил губы. — Можем обсудить, если я буду знать, что привело тебя к этому решению. — Ты. — Я? — Ты запретил мне снимать клиентов и сказал, что я могу спать с тем, с кем захочу. Так? — Допустим. — Так вот. Я нашел того, с кем хочу спать и кому не надо за это платить. — Интересно. И кто же это? Я его знаю? — Знаешь. Ты. — Что? Шон, давай поговорим об этом позже, когда ты успокоишься… — Позже ничего не изменится! Я хочу быть с тобой! Давно. Я — дурак, коли понял это только теперь… — Но это невозможно. — Почему?! — Тобой движет импульсивное чувство благодарности… — Но я люблю тебя! — Ты ошибаешься. Тебе это только кажется. Это метаморфоза с гормонами… — Ты считаешь меня идиотом, запутавшимся в юношеских амбициях и собственных гормонах?! — Ни в коей мере, и ты это знаешь. — Я знаю и то, как ты смотришь на меня! Или ты думаешь, у меня нет глаз?! — Стив почти захлебывался в отчаянии. — Дай мне хотя бы один шанс! Ты ведь тоже неравнодушен ко мне! По-жа-луйст-а!       Он подскочил к Джону и впился губами ему в губы. — Дай мне шанс. — Нет. — Почему? — Хорошо, — сказал Тревис, сделав несколько шагов. — Думаю самое время тебе узнать правду… — Правду? Какую еще правду?! — Я твой отец.       Стив завис. У него разом отказали все двигательные и мыслительные функции. Он выпал куда-то безвольным осадком и теперь был не в силах собрать себя в кучу. Нет, он пытался, но тут же вновь расползался жидкой субстанцией. — Что? — Я твой отец, — повторил Джон, прямо глядя парню в глаза. — Я… я… я… Но как же? — промямлил Шон, понимая, что только что попал под груженый самосвал. — Сядь, — Тревису первому удалось взять себя в руки.       Казалось, он был испуган не меньше Стива. И поражен. И подавлен. И еще что-то… — Но, — парень пытался что-нибудь выдавить, но ему отказало владение языком. — Я знал твою мать Сьюзан, — наконец заговорил Джон. — Это было давно. Мы встречались около полугода и даже жили вместе. Она была красивая. Ты похож на нее. Но, знаешь, как это случается… Короче, она застала меня с другим. Мы поссорились, и она ушла. Я даже не знал о ее беременности. В общем, она не сказала. После, я посчитал, на тот момент у нее было уже два месяца. Мы расстались, я пытался ее найти, а потом смирился. Я так больше ничего о ней не знал, пока не появился ты. Я долго наблюдал за тобой. Ты мне все время напоминал кого-то. И вдруг я понял. Я еще не был уверен, когда пригласил тебя. Что-то непреодолимое тянуло меня к тебе. Я начал разбираться. Сделал запрос. Очень расстроился, когда узнал, что ее больше нет. Я перепроверил много раз, и все сводилось к одному. Ты мой сын. Единственный сын. — Но как же так? — Стив до сих пор не мог поверить. — Понимаю. Это трудно. Такие новости приходят не каждый день. — Я здесь уже год. Почему же ты не говорил мне раньше? — Не решался. Не знал, как ты отнесешься. Боялся, что ты не поймешь и уйдешь. Просто не был уверен… — А теперь уверен? — Да. — И что ты хочешь? — Ничего. Хочу, чтобы ты принял меня и понял, что это были чудовищные стечения обстоятельств. Я не снимаю с себя вины… — И когда же ты собирался мне об этом сообщить? — Не знаю. Теперь все открылось, и тебе решать, судить меня или миловать.       Не успел Стив переварить кузов камней, что свалил на него тот самый самосвал, как прибыл следующий и довершил начатое. — Мне надо обсудить с тобой еще одно важное дело, — продолжил Тревис. — Ты должен знать. — Что еще? — Я хочу, чтобы ты начал разбираться в делах, поскольку ты должен в них разбираться. Скоро тебе это пригодится. И тогда, когда спросить будет не у кого, ты должен все знать сам… — Постой, — Шон понимал, что не воспринимает слова Джона. Какие дела, когда он попросту не знает, где он сам? — Что-то я… — У меня рак. Не знаю, сколько еще протяну. Врачи говорят не больше полугода. Так что к этому счастливому исходу ты должен мочь все сам и в одиночку.       Стиву не выбраться из-под этой кучи щебня. Он и не дышит вовсе. Что толку, когда его размазало? Он чувствовал только одно. Не успел еще приобрести, как уже теряет все. Полгода, чтобы успеть побыть счастливым? Это так мало. Так ничтожно мало. Вот дурак! Чего он там себе понапридумывал? И что теперь делать с его собственными чувствами? Как перелюбить человека из мужчины в отца? Стиву захотелось исчезнуть. Вот взять и исчезнуть во времени и пространстве, а когда вернуться, чтобы кто-то другой разгреб его проблемы. Внутри него по какому-то невнятному эллипсу двигались разнородные потоки. Его сознание болталось между ними безвольное и размякшее. Он вообще ничего не соображал, кроме того, что не хочет, чтобы Джон умирал.       Тревис не мешал, понимая, что мальчишка запутался. Слишком все в кучу. Он сам виноват. Ну, стрелял бы одиночными патронами, так нет, выпустил разом всю обойму, и теперь хочет, чтобы Шон выжил. Он смотрел на парня и улыбался. Он тоже его любит. После стольких лет и даже десятилетий внутри него вновь поселилось это чувство. Оно мягкое. Возится там, копается, касаясь пушистой шерсткой одеревеневших стенок души. Он уже забыл, как это. А внутри мальчишки не котенок. Там огромная зверюга. Ковыряется, позабыв спрятать когти, роет лапами, чтобы улечься, наконец, но никак… никак не помещается. Стив в шоке. Он и не скрывает. А как скрывать, когда он напоминает себе частокол, сквозь который носится ветер? То в этих дырах просвистит, то в этих застрянет, зацепившись штаниной за кол. Вот и бесится. Время тоже носится. То взметнется вверх, унося какую-то мысль, то застопорится и прыгнет назад, волоча ее за собой. — Отец.       Лжет. Гильотина отпустила нож, и теперь голова отдельно, и сердце отдельно. Только от этого не легче, потому что и там и там больно. Стив подходит, обнимает Джона, прижимаясь щекой. Он все еще чувствует в нем мужчину, и организм, запутавшись, откликается. Но, стоп! Казнь свершилась, и давайте теперь отдельно зерна, отдельно плевела. Но они влажные, не высохли еще, поэтому и не получается разделить. — Отец, — уже лучше, но пока тоже неправда. — Сын, — тоже врет, но так, что Стив не чувствует.       Через полтора года Джон Тревис умер. Рак пожрал кровь, отняв последнюю надежду. Стив тоже умер, потому что все потеряло смысл. Документы оформлены. Признание отцовства, завещание на дом и клуб, дела приведены в порядок… Шон понял, что не знает, что со всем этим делать. Не то, чтобы он не знал, что делать конкретно с этим, он не знал вообще, что теперь делать. После того, как Джон ушел, у Стива внутри образовалось слишком много пустого места, словно то, что занимал Тревис, стало жидким и вытекло. Шон перестал танцевать, окопался в пустом доме и даже еду заказывал через доставку. Просидев так неделю, он, наконец, вытащил себя наружу и заставил жить. Именно заставил, потому что по-другому не получалось. Джон так любил „Терра Инкогнита“, что лучшей памятью ему стало бы его процветание. Обзаведшись этой идеей, Стив увлекся и не заметил, как выжил.       Прошел еще год. Ровно в день смерти Тревиса раздался телефонный звонок. Нотариус Джона просил приехать. Монотонно, как, впрочем, и надлежит клеркам, он сообщил, что его клиент перед смертью оставил распоряжение вручить некий конверт по прошествии года с его кончины. На титульной стороне от руки было написано: „Моему сыну с любовью“. Если он хочет, чтобы Стив прочитал по прошествии… значит там что-то очень важное, иначе…       Он добрался до дома и открыл конверт. Письмо, как живое дуновение прошлого.       «Мой мальчик. Я долго думал, писать тебе это письмо или нет. Сомнения одолевают меня и сейчас, но осталось слишком мало времени, чтобы не отмести их. Я стою на пороге смерти, и только одному богу известно, как мне не хочется уходить. Два с половиной года пролетели как секунда. Два с половиной года, что я провел с тобой. Помнишь первый вечер? Ты был голодным, бездомным и потерянным, а теперь? Красавец с чудесным телом, лицом и душой. Сейчас бы я, наверное, не посмел подойти к тебе. Ты ведь не знаешь, что тогда врачи отпускали мне не больше полугода и то, если бы повезло, но ты подарил еще почти два. Поистине то, что я дал тебе не стоит сотой доли твоего дара.       Думаю теперь ты твердо стоишь на ногах, а впрочем… Ты всегда твердо на них стоял, чего не сказать обо мне. Я еле лежу. Я никогда не думал, что обрету тебя в конце жизни, и обрету вдруг. Когда ты появился в клубе, я заметил тебя сразу. Ты был не похож на других. Они масса, а ты выделялся. Я наблюдал за тобой долго. Присматривался. Хотел знать, кто ты. Помнишь, когда тебя задержали на выходе, и охранники пошли проверить паспорт? Ничего они не проверяли. Мне нужны были данные. А после я пробил их, узнав о тебе все. Знаешь, деньги помогают многому. Я узнал, что ты сирота, бездомный, привлекался и был замечен. Я видел, как ты снимаешь клиентов, торгуя собой. Об этом невыносимо думать даже теперь. А потом я узнал, что рак преобразовался в достаточно серьезную форму. Знаешь, что это такое? Это когда человек переосмысливает жизнь, смотрит на нее с другого ракурса, чтобы оценить свою роль. И я посмотрел. Посмотрел и ужаснулся. Ничего я не сделал ни ценного, ни достойного. Прости, что говорю тебе все это, но поскольку я неверующий, а исповедаться надо, делаю это перед тем, кому не могу лгать. Перед тобой. Я даже сейчас представляю твое лицо, как ты пробегаешь глазами по строкам и улыбаешься на каких-то из них. Так вот. Я понял, что у меня нет ничего, вернее никого, о ком бы я хотел вспомнить в последнее мгновение.       Прости, что я все вокруг да около. Отодвигаю миг, когда придется признаться в страшном грехе. Я мог бы не говорить тебе, но… Ну, ладно чего тянуть? Надеюсь, ты осмыслишь и поймешь, почему я так поступил. Короче, ты мне не сын. Не сын в физическом понимании, но я свыкся с мыслью, что я отец и продолжаю считать тебя сыном. Я гей, и никогда не был с женщиной, ну за исключением пары раз еще в ранней юности. Я не знал твою мать. Я запросил о ней сведения и использовал их. Знаю, это страшный обман, но ведь совершенно неважно, кто посеял зерно. Важно, кто его растит. Я даже этого не делал, но именно эта мысль и убивала меня больше всего на свете. А потом я понял, что еще могу что-то сделать, и я солгал тебе. На самом деле я любил тебя и никогда не перестану. Любил, как мужчину и хотел, как мужчину. Я видел, что и ты неравнодушен ко мне. Представляю, как сейчас бы ты спросил: „Почему тогда“? Наверное, это сложно объяснить, но я попробую. Я оставил тебе наследство, но хотел убедиться, что ты со мной не потому, что я богат, а ты нет. Я ждал. Я купил твои ночи, и мечтал о тебе в одиночку. Ты пришел и сказал, что вернешь деньги, и тогда я понял, что речь идет только обо мне, а не о деньгах. Я мог бы стать счастливым, наслаждаться тобой и не думать ни о чем. Когда ты переехал в наш дом, я приходил в твою комнату каждую ночь. Смотрел, как ты спишь. Я взглядом целовал твои губы, касался тебя, обнимал. Я мечтал о том, как это лечь с тобой и заниматься любовью. Я сходил с ума, просто глядя на тебя. Я вновь хотел жить, и смерть уступила мне еще немного времени. Наш мир сложен. Все в нем перепутано. Я хотел сделать так, чтобы никто не смел усомниться в искренности наших отношений, и чтобы никто не опроверг твое право на наследство. Но даже не это самое главное. Я боялся заставить тебя страдать, а это было бы неизбежно. Эта штука пожирала меня изнутри. Я не хотел, чтобы ты чувствовал, как я разлагаюсь и гнию заживо. Все эти химиотерапии. Ты же помнишь, на кого я был похож. Это принесло бы страдания нам обоим. Потерять отца это естественно, любимого - нет. И я принял решение. Самое страшное решения в своей жизни. Я соврал. Я старался тебя спасти, хотя ты не представляешь, чего мне это стоило. Ты столь прекрасен, что казался мне богом. Я и сейчас так думаю. Я видел много мужчин, но ни один из них не вызывал во мне таких чувств. Боже, даже представить боюсь, что ты сейчас думаешь. Но ты должен постараться меня понять. Я не смог бы жить, понимая, что сдаю, а ты остаешься прекрасным. Я не хотел привязывать тебя к себе. Просто надеялся, что ты найдешь того, кто достойно разделит с тобой жизнь. Мальчик мой… Как же мне нравится называть тебя так! Мой мальчик, прости меня. Прости и постарайся понять. Я лишил себя счастья, но это обоснованный шаг. Решил за двоих, но иногда кому-то одному и дышать приходится за двоих. Ты и представить не можешь, как тяжело это параллельное существование, этот принцип невмешивания, но он спасает. У тебя наверняка возникнет вопрос, почему я говорю с тобой через год. Знаешь, я счел это время достаточным, чтобы ты смог оценить спокойно и правильно все, что я сделал. Знай, я горжусь тобой. Если есть эта жизнь после смерти, и мне посчастливится еще разок взглянуть на тебя оттуда, я буду смотреть с любовью и восхищением. У тебя впереди жизнь. Многие люди войдут в твое сердце, но прошу, оставь хоть кусочек его для своего старика, и если так случится, значит, я все рассчитал правильно.       И последнее. Вернее последняя просьба. Говорят нельзя отказать в ней умирающему. Не откажи и ты. Мой мальчик, останься моим сыном. Мне чертовски приятно было осознавать это. И еще, не грусти, ибо не этого я добивался, и не это хочу видеть. Налей себе бокал и выпей, но не за то, чтобы помянуть меня, а за то, что я ушел спокойно. И самое последнее. Сходи в банк. Я положил на хранение одну вещицу для тебя. Мне бы хотелось, чтобы ты получил ее. Это последнее, что я еще могу для тебя сделать. Ну, вот и все. Постарайся быть счастливым, мой мальчик. Я люблю тебя. Джон Тревис.»       Стив отложил письмо и закрыл глаза. Голос Джона еще звучал в нем, и Шон почти слышал, как он произносит каждое слово. Сердце откликалось нежностью с напылением досады. Слова таяли, превращаясь в теплые комочки и плавно опускались, укладываясь в невидимую решетку сот. Легкий шелковый рисунок заполнял канву. Я люблю тебя, Джон Тревис. Нет, Стив не произнес это, но оно слышалось, словно заволокло вуалью все пространство вокруг.       Служащий банка повел Шона в хранилище и открыл ячейку. Там находилась маленькая коробочка с аккуратным перстнем и запиской.       „Это природный рубин, камень огненной стихии. Он убережет тебя от врагов, позволит добиться многого, избежать комплексов и неуверенности. Это камень великих достижений и страстной плотской любви. Этот перстень — мой единственный страстный и прощальный поцелуй тебе, и пока ты будешь носить его, я буду с тобой. Я люблю тебя. Прощай, мой мальчик. Джон Тревис.“       А потом с ним случился Рой. Он именно случился, и надо отдать тому должное, он умел это делать. Случаться. Произошел, как происходят стихийные бедствия. Как раз тогда, когда их меньше всего ждешь. Налетел, переломал, смял и… И остался. Остался, чтобы продолжать случаться и происходить дальше.       Шон понял, что ему страшно. До онемения страшно.       Стив взглянул на перстень. Он ни разу не снимал его. Больно. Шон всегда чувствовал это, когда думал о Джоне. Он знает, что это такое терять. Он потерял Тревиса, почти потерял Энди и теперь теряет Роя. Не слишком ли для одного? Сил нет, энергетическое месторождение опустело, в голове чавкающее болото, и он просто не знает, что делать. Маккена спит, и Стив счастлив. По крайней мере. Потому что он рядом. — Джон, помоги, — прошептали губы. — Еще немного и я не смогу сопротивляться. Что мне делать?       Он остановил машину и вышел. Волнение захлестывало, топило его. Стив облокотился о капот и закурил. Перепутье. Полдороги назад, полдороги вперед. — Все, что угодно, только не ты, Рой, — он не заметил, как произнес это вслух. — Тогда упирайся, - Шон, словно услышал слова. Их на мгновение принес ветер, а после улетая забрал с собой. — Пока один на поле воин…       Странно, Стив вдруг вспомнил обрывок стихотворения. Его написал Джон в минуту крайнего отчаяния, и хоть оно несовершенно, оно все же прекрасно. «Вы, может, скажете: „Один, что в поле воин, Так жалок, брошен и смешон“, Но я скажу: „Пока один на поле воин, Исход сражения не предрешен!“       Тревис. Стив вздрогнул. Он здесь. „И пока ты носишь его, я буду с тобой“. Спасибо, Джон. Я знал. Шон вернулся за руль и поехал дальше.       Форс-мажор жизни. Это, когда договор с ней соблюден, выполнены все условия, но случается нечто, и спросить не с кого. Все сломано и разбито, и вина лишь в том, что те, кому не повезло, оказались в это время в этом месте.       Машина мчится по дороге, а мимо несутся мысли, словно выстроились вдоль полосы туннелем, и Стив летит сквозь него, беспорядочно выхватывая первое, что попадет под руку. Он, словно собирает флажки на эстафете, и нет времени думать о каждом из них. Скрывать не приходится, все плохо, но должен же найтись хоть кто-то, кто сможет сделать так, что б все не стало еще хуже. *Постарайся понять.