Мир, который без меня. Альтернативный гей-роман. Книга 2.

6. I WAS TALKING WITH HIM.*       Стив не хуже порядочной домохозяйки протиснулся в студию с пакетами. В гостиной как обычно творился хаос. Бомбежка происходила прицельно со стопроцентным попаданием. — Господи! — воскликнул он. — Как может один человек создавать такую разруху?! Где ты, Рой, черт тебя подери?! Буду рад услышать, что тебя не завалило этими руинами.       Он на мгновение замер, прислушиваясь, а потом обреченно вздохнул, ставя на стол пакеты. — Завалило. Почему-то я не удивлен! Ро-ой! Где ты, засранец?!       Наверху полутемно и душно. Окна задраены, и спертый воздух густо теснится в помещении. Маккена полулежит в кресле, свесив с подлокотника ногу, мятый и небритый. Подиум засыпан попкорном, но Рой заезженно пытается попасть следующими кусочками в перевернутый зонт. — Привет, хозяин склепа! — восклицает Стив. — Ты выпить принес? — вместо приветствия спрашивает тот. — О, как же! Обязательно. Что предпочитаешь колу или сок? — Виски. — Прости, дорогой, у меня не было документов, и мне не продали. Прикинь, какая неприятность? Я непременно сгоняю еще раз, — потом помолчал и добавил, — в следующей жизни. — Да пошел ты! — Конечно. Не люблю кладбища. Они наталкивают меня на мысль о несовершенстве мироздания. А, кроме того, загибаться в одиночку куда более интересная затея, чем в компании. Ты не находишь?       Не дожидаясь очередного комментария, Шон отодвинул тяжелые плотные занавеси и распахнул окно. Свежий прохладный воздух перевалил через подоконник, обостряя запахи и стелясь по полу. Рой перевел на Стива помятый несвежий взгляд. Он открыл рот, но тот опередил его: — Я готов к твоим оптимистичным замечаниям, но, поверь, я заранее положил на них и забил. Теперь, когда я все сказал, можешь приступать к монологу. — Да пошел ты! — Емко, но если рассматривать как побудительный момент, несколько некорректно. Во-первых, куда пошел? С кем пошел? Насколько? И главное, зачем? Конечно, если интерпретировать по своему усмотрению, то вырисовывается следующее. Сейчас я пойду и приготовлю тебе гребанный завтрак, а ты отнесешь свою унылую задницу в душ. Потом, что особенно ценно, и это должно совпасть по времени, когда ты оттуда выйдешь, я уже тоже закончу, мы сядем и поговорим. Да, перед этим я могу обсудить с тобой всевозможные методы, что помогут поднять твой уровень тестостерона. Мне кажется, это уже жизненно необходимо. — Сделай одолжение. Отвянь, а? — Нет, милый. Поскольку из всего населения земного шара, похоже, только у меня еще не пропало непреодолимое желание нянчить такую развалину как ты, тебе ничего не остается, как обдумать то, что я сказал. Давай, валяй.       Стив принялся тянуть Роя из кресла, но тот решил сопротивляться. Он и начал, но старые перебродившие алкогольные дрожжи размазали его движения, лишая возможности сопротивляться. — У тебя что нет других дел, кроме того, что добить меня окончательно? — заскулил Маккена. — Помилуй! Это самое интересное! Как я могу отказать себе в таком удовольствии? А к тому же, — Шон пожал плечами и развел руки, — разве ты нуждаешься в помощи? Как я вижу, ты очень продвинулся в данном направлении.       Наконец, Стиву удалось выволочь размякшее и бесформенное тело Маккены из кресла. — Фу! Ты так пованиваешь, что меня того и гляди вывернет. Попробуй воспользоваться очень удобным приспособлением. Зубная щетка называется. Если нужна инструкция по ее применению, готов предоставить ее. — Не нюхай! — Так ты благоухаешь на весь дом! Еще с улицы чувствуется!       Затолкав Роя в душ, Стив принялся готовить завтрак. Надо отметить высокий уровень его достижений. Ему удавалось запихивать полуфабрикаты в микроволновку и спустя какое-то время вытаскивать оттуда готовыми к употреблению. Ну, относительно готовыми к относительному употреблению. — Что это? — недовольно пробубнил Рой, разглядывая еду. — Это? — особо выделив, уточнил Шон. – Это, друг мой, то, что ты жаждал больше всего на свете. Раз тебе не нравилось, как готовил Энди и на крайняк Ольга, методом несложного исключения выходит, ты предпочитаешь это. Прости, это не совсем курица по-тайски. Ее, видимо, кто-то сожрал. Ну, так будь добр, ешь и наслаждайся. В крайнем случае, могу применить креативный подход к проблеме и навалить сверху этой типа пиццы плесневого сыра. Я купил. На твою плесень сырная должна хорошо лечь. — Это практически невозможно жрать! — возмутился Маккена. — Да, ладно?! А я тут причем? Еще раз повторяю, это твой выбор. Если ты думаешь, я буду стряпать тебе круассаны с кремом, ты сильно ошибаешься, точно так же как, если ждешь, что я начну тебя уговаривать съесть хоть что-то. Так что сделай лицо попроще и приступай. Ничего другого я все равно тебе не предложу.       Какое-то время Рой вяло жевал, а потом замер, уставившись на кусок пиццы. — В чем дело? — несколько зло спросил Стив. — Почему ты? — Потому что больше некому, — оттарабанил тот, выигрывая несколько секунд. — Или ты надеешься, там за мной очередь на вакансию няньки к твоей королевской персоне? — Почему ты? — жестко повторил Маккена, подняв на друга остекленевший взгляд. — Почему я что? — Ты знаешь, о чем я. — Не знаю. — Я об Энди. — Ах, вот оно что! Ты никак созрел до… — Стив, ответь мне. — Я с ним разговаривал. — Что?       Рой растерялся. Он понял, что Шон сказал все. Маккена ждал объяснений, но они не следовали. А нужны ли? Он неожиданно взглянул на проблему с другого ракурса. Связь Энди и Стива стала для него глубже и объемнее. Еще одна гирька, и чаша весов Шона пошла вниз. Маккена вдруг понял, тот был для мальчишки не просто любовником, он был для него другом. Черт! Это же так очевидно! Как можно не видеть?! Вдруг отчетливо всплыли слова парня, которые тот бросил ему. «Ты любишь во мне свой возраст, опыт и превосходство». Неравные отношения подчинения. «С ним равные, со мной нет, и никогда таковыми не будут».       Маккена взглянул другу в глаза. Стив. Великий Стив. Все верно. Даже в их отношениях Шон знал, когда быть другом, когда партнером. Ведущим или ведомым. Вот сейчас он сидит напротив, и сейчас он для него друг. Это не значит, что спустя какие-то мгновения Стив не изменится, не перевоплотившись, в другую свою ипостась.       Но этого не может быть! Это было бы слишком просто… — Что? — еще раз протянул он, и лицо его пошло складками. — Я с ним разговаривал, — спокойно повторил Стив. — Хочу спросить тебя, что ты о нем знал? — В смысле? — В прямом смысле. Что ты знал об Энди? Расскажи мне. — Зачем тебе? — Мне незачем. Это для тебя. Хочу, чтобы ты сам ответил на свой вопрос. — Да все я о нем знал! — Больше чем уверен, в твой список войдет от силы пунктов пять, да и то, если повезет. — Ты прикалываешься? — Отнюдь. Я-то знаю, почему я. Насколько я понял, это тебя интересует. Так что ответь. — Ну, я знаю, что он любил готовить. — Так. — Хотел танцевать плюс шест. — Так. — Его перло от съемок. — Ну. — Он отлично трахался. — Четыре. Дальше. — Он мечтал о мотоцикле. — Отлично. Что-нибудь еще? — Слушай, отвяжись! Я не буду участвовать в этом цирке. — Твое право. Ладно. Можно, я буду тебя кое о чем спрашивать? — Стив сделался серьезным, отложил еду и уставился на Роя. — Когда в последний раз ты с ним разговаривал? — Каждый день. — Постой. Говорить и разговаривать не одно и то же. Так вот. Энди только казался взрослым, а на самом деле он был подростком, у которого были кучи вопросов. Он миновал тот возраст, когда они должны были назреть. Может быть, он задавал их несколько запоздало, но в том не его вина. Ему было некого спросить раньше… — А, то есть ты добрая фея? Питер Пен, что взял его на остров нестареющих мальчиков? Не улетай, Питер! Я возьму тебя с собой, Венди! Как же я попаду туда? Я научу тебя летать! Так что ли?! — А хоть бы и так, если ему это было нужно. Хочешь, я расскажу тебе, что происходило? — Интересно. — Добрый наивный мальчик не позволил тебе утопиться, и ты взамен облагодетельствовал его. Дал крышу над головой и работу. Он был рад. Разве не счастье? Кому еще так везет? Отлично. Одинокий… Нет, свободный художник, помешанный на этой своей свободе, пьяница и дебошир! Почти герой в глазах подростка. Хорош собой, элегантен и не очень заносчив. Разве не пример для подражания? Вечный романтик на взводе от собственных идей! Новая жизнь, дядя Стив, клуб… И все это в комплекте с тобой. Похоже на сказку. Согласись. Мальчик не заметил, как увлекся. А потом ты его вскрыл. Опытный, темпераментный, который знает, как надо. Все провернул в лучшем виде. Тебе разве можно сказать "нет"? Тебя разве когда-нибудь это останавливало? Пришел, увидел, победил. Сдается мне, это про тебя. Ты ведь не можешь отказать себе в удовольствии поиграть в новую машинку. Так ведь? Ты даже не считаешь нужным спросить у хозяина, можно ли. Тобой по жизни движет только «хочу». И мальчишка попал в это всеобъемлющее «хочу». Только вот он не понял, не разобрался в тот момент, что угодил под самосвал, который стоит на подъеме, груженый под завязку, на одном только ручнике. Только, знаешь, что? Он почувствовал, что грузовик этот съехал только тогда, когда начал задыхаться. Рой, ты хоть раз пытался заглянуть в его душу, посмотреть, что там навалено? Что лежит в этих разношерстных кучах? Нет. Зачем тебе? Ты ведь эгоист. Тебе важнее всего на свете ты сам. А, ну, пожалуй, еще твоя пресловутая свобода. Люди для тебя расходный материал. Ведь ты не думал тогда, что мальчик может испытывать к тебе что-то большее, чем просто возбуждение. Ты хотел и брал у него, брал его… Будешь отрицать? Ты никогда не заботился тем, что он чувствует, и вообще чувствует ли что-нибудь. А парень приходил ко мне и плакал. Я видел, что творится у него внутри. Ты - нет. Это было бы слишком сложно для тебя, и уж точно никак не совмещалось бы с твоими принципами. А у него в душе рушились горы, и он едва мог увернуться. Сколько раз ты обижал его? Не знаешь? — Я не обижал его. Я всегда был честен… — Честен?! Глупец! Ты и теперь так думаешь?! Честен по отношению к кому?! К нему?! К себе?! Ты врал всем! Даже себе! А он боялся. Ты даже не представляешь, как он боялся. У него просто была паника… — Паника?! Что ты несешь?! — Правду, дорогой мой! И ничего кроме правды! — И чего он, по-твоему, боялся? — Потерять тебя. Стив сделал паузу. Момент требовал ее, и Шон постарался, чтобы фраза заполнила все образовавшееся пространство. Это очень важно. — Однажды он пришел и спросил, что связывает нас столько времени вместе? Я ответил, что вместе нас не связывает ничего, но, тем не менее, мы вместе, потому что хотим и… потому, что я знаю, что тебе нужно… — Ты так самоуверен? — Опровергни. Что молчишь? Я даю тебе то, что ты хочешь и так, как ты хочешь. Плечо, дружбу, оргазм и уверенность, что это будет с тобой всегда. Ты — потребитель, Рой. Прости, давай будем откровенными до конца. Больше всего на свете ты любишь только две вещи. Свою музу и секс. Именно это ты хочешь получать неограниченно и по первому требованию, и ты знаешь, зачем тебе это. — И ты ему вбил это в голову? — Не пришлось. Он и сам давно начал догадываться. Просто не знал, что с этим делать. Если бы ты… как Энди хотел быть с тобой… нет, не с тобой, потому что это невозможно… быть просто рядом… — И поэтому предпочел трахаться с тобой?! Так что ли?! — Не так! — Не так?! — Нет! Знаешь, что за мысль торкнула его в голову? Что пройдет немного времени, и тебе наскучит его неумение. Он пришел и сказал… Если бы ты видел, как он сказал? Научи меня, и я превзойду тебя! Понимаешь теперь, как он боялся?! Мы заключили пари… — Что?! — Да! Мы заключили пари. Уже тогда я не сомневался, он превзойдет меня… И он это сделал. Виват ученику! Что я могу еще сказать? Ты пластал его, подчинял, брал, но… Он научился управлять тобой в постели. Я помог. Не для тебя, Рой. Для него. Ты не знал? Не чувствовал? Не догадывался? Потому что ты и не должен был. Согласись, не каждый день человек приходит с такой просьбой. Мог ли я отказать? Не мог. Он даже говорил, что ты кричишь в последнее время… Поверь, я как никто другой знаю, что это значит. Я сплю с тобой больше десяти лет. Давай договоримся, ты не будешь на этом этапе делать трагическое лицо. Есть такая вещь, как получать оргазм лишь от мысли, что доставил его другому… — Вы что обсуждали все? — Почти все. Это я подсказал ему, как сделать так, чтобы ты кричал. Этот твой наивысший оргазм. Я научил его брать, подчиняясь. Владеть, отдаваясь. Странная раскладка, так ведь? Но ты обожаешь. Мне ли не знать?! И как ты сам видишь, он усвоил урок… — Замолчи, Стив. — Запросто, только ничего не изменится. Ты ведь хотел знать, почему я. Я люблю тебя, и для тебя это не новость. Только он любил сильнее, безотказнее и глубже. Согласись, после почти года совместно иметь с партнером четыре, пять и больше отношений за день это редкость. Я уже не говорю о ночах. Ты, как никто другой, умеешь делать секс, и чтобы ты не терял интерес, тебе нужен превосходный партнер… И потому, что он стал равным тебе, все было так, как было. — Он сам хотел! — Не он! Ты! Он давал тебе это! — Неправда! Раз давал, значит, хотел и мог… — Не мог! Не мог, Рой. Видишь, ты даже этого не знаешь… — Раз не мог, зачем тогда?! — У него не было выбора. Он так думал. Потому что тебе было нужно! Не ему. Больше всего он мечтал просто лежать, обнявшись с тобой, и разговаривать. Но, Рой! Разговаривать с тобой?! Это почти смешно. Я тебе больше скажу, у него были проблемы. В начале. Физиологические, но он скрывал от тебя. Ты должен был думать об этом. Это часто случается с новичками. Я ходил с ним к врачу, а после носился по аптекам. Не знал?! Вот видишь! Он не хотел, чтобы ты знал. Стеснялся, чувствовал себя виноватым, считал, что это очень плохо, потому что должен быть идеальным. Ты много, чего не знал. Хочешь, поговорим про креветки? — А причем тут креветки? — Аллергия на морепродукты. Он старался не есть, но ты, как на зло, обожал этих долбанных тварей. Он ел, а после блевал, чтобы избавиться поскорее и жрал горстями таблетки. И опять же не ты делал ему обследование. Он боялся, что ты узнаешь. Случайно. А киви? Ему было лучше вообще не прикасаться к ним. Но как он мог себе позволить? Рой же обожает… — Что за глупость? — Неидеальный изъян идеального. Несоответствие твоему идеальному миру. Ты не должен был знать, ты и не знал. Я обещал Энди. Все просто. До безобразия. Теперь я могу тебе сказать, потому что знаешь ты или нет — без разницы. Его это не спасло, как не спасло и ничто другое. — Так ты говоришь, что… — Не должно было быть ничего, что делало бы его неидеальным. Ты ведь не думал, что когда уходил на работу, он перекладывался на твою подушку, потому что у нее был твой запах и надевал твои рубашки перед тем, как стирать. Вдруг вспомнилось, как Энди однажды прицепился к этому слову. Стирать, не значит делать чистыми, а именно стирать с них тебя. Он с ума сходил от того, как ты пахнешь. Наивно? Да. Девчачье щенячество? Пусть, но это так. — Чушь какая-то! — Чушь, говоришь? Для тебя да, а для него нет. Он знал о тебе все. Ты о нем ничего. Мальчишка мог говорить о тебе весь день и даже не замечал, как делает это. Сколько он спрашивал. Он хотел больше и больше. Он изучил каждый миллиметр твоего тела, чтобы знать, как ты устроен. Пытался разобраться с душой, но там даже с навигатором невозможно перемещаться. Он смог постичь лишь то, что пластами лежало на поверхности. Он нашел источник, откуда она питается. А твой ангел? — Причем здесь ангел? — Энди понял, прочувствовал, из чего он состоит. Как ты видишь его через призму твоего блядского художественного взгляда. И он стал им. Он почти отдал ему душу. Он просто вынес мне мозг по поводу последнего кадра. Мысли об этом захлестывали его настолько, что он почти стал одержим ими. Ведь это ты сказал, что без этого кадра все теряется, и что вся затея именно из-за него. Он сделал себя виноватым. Он хотел найти его и даже не мог предположить, что это будет снято таким чудовищным способом. Парень извел меня в тренажерке, я попросту боялся подпускать его к шесту. Он вбил себе в голову, что тело ангела должно быть бесподобно. Я столько раз пытался объяснить, что ангелы бесформенны и уж точно без кубиков на животе, он не верил. Ну, не верил и все! Вы оба настолько вжились в этот образ, что трагедия должна была случиться, а дальше все должно быть так, как ты и говорил. Он должен был выжить. Рой, то, что ты сделал, страшно, если не думать. Но если подумать, оно страшнее в миллион раз. Как-то я сказал, что совершенству нет предела, а он воспринял буквально и готов был истязать себя на этом пути. Вот я и хочу спросить тебя, ты знал об этом? — Нет, — Маккена опустил глаза. — Ничего другого я и не ждал. А бог? Разве ты говорил с ним об этом. Разве мог он спросить тебя, почему несовершенен мир? Почему гей в божественном понятии грех? А как быть с тем, что раз он дитя божье, почему бог считает его грешником, а люди изгоем? Геями рождаются или становятся? Ты разве ответил ему на этот вопрос? И что было бы, если бы ты не тронул его. Почему его любовь запретна, раз она такая прекрасная? Скажи мне, Рой, сколько раз ты видел его слезы после того, как говорил, что он не нужен тебе? Посчитай. — Нисколько. — Вот видишь, а я их видел. Я не забуду тот разговор, когда он уходил. Он считал, что лучше сделает это сам, чем услышит от тебя. Он ждал, ты вот-вот скажешь. Вместо того чтобы думать, как собирается жить, он расстраивался, что ты вложил в него денег больше, чем он мог вернуть тебе. Он мерил себя твоими категориями. Не ты ли столько раз говорил ему, что не тебя он любит, а твой статус? Ты даже думать боялся, что это может случиться с тобой, а когда случилось, ты старался сломать это. А хочешь, я расскажу тебе про кофейный аппарат? — Какой кофейный аппарат? — Уличный. Я выследил Энди. Холод, мальчишка, которого трясет, потому что он в летней куртке и голодный. Он подходит к аппарату, роется в кармане и пересчитывает свои полтора цента, которых не хватит даже на пустой стаканчик. Потом убирает деньги и бредет дальше, а в кофейне подбирает объедки со стола… И это после того, как он признался, что любит тебя, а ты дал ему пощечину, посмеявшись. Не ты ли оценил его чувства стодолларовыми трусами? Видишь, я и это знаю, потому что я разговаривал с ним. Просто разговаривал. Энди голодал, мерз вечерами около моста, глядя на твой силуэт. Для чего?! Скажи мне для чего?! Чтобы знать, что трусы стоят больше сотни баксов? Молчишь. Тогда я тебе скажу! Чтобы ты был счастлив в обнимку со своей свободой! Знаешь, Рой, я не представляю, за что человеку выпадает счастье быть столь любимым? Я предупреждал, что максимум, на что ты способен, это снисходительно позволить любить себя. Я учил его, не скрыл ничего, надеялся, что когда-нибудь все изменится, и он будет счастлив… Нет, не то. Ему не надо. Он был. Одной мыслью о тебе был. Ничего не видел вокруг. Ничего не слышал. Молился на твою картину, как на лик бога. А я тоже любил. Он рвал мне душу, и чем дальше, тем сложнее было мне соединить обрывки. Ты и представить не можешь, как я любил и люблю его. Только не так как ты, но ничего не мог сделать, потому что… У меня были связаны руки, и узел этот не разрубить, не разгрызть зубами. Я соврал ему. Вначале, когда мы заключали пари, я сам предложил остановить эксперимент, если у одного возникнут чувства по отношению к другому. Я должен был сказать, но я не сказал. Черт подери! Я не мог сказать! Не мог отказаться от него! Мне было это так нужно! Я захлебывался от одной только мысли, что никогда не скажу ему этого. Он — твой мальчик и, причем тут я? Видишь, как я говорю? Не я, он так говорил. Послушай меня! Посмотри на меня!       Маккена не спешил поднимать глаза. Ему было больно и стыдно. Эгоизм. Стив прав. Слепой потребительский эгоизм. — Он пересчитал все волосинки на твоих ресницах и родинки на теле. Он знал, сколько у тебя морщинок… штрихов в глазах… А теперь спроси меня еще раз, почему я? Ответ прост. Потому что не ты! Не представляю, что он должен был испытать избитый, униженный, просто вышвырнутый на улицу. До сих пор не представляю, если искал смерти, как избавления от этого. И после всего этого ты блокировал карты? Ответь мне на один единственный вопрос. Почему? Почему, Рой?! Ты что действительно думал, после первого раза, что он тронет твои деньги? А если бы и так? — Не знаю, — выдавил Маккена, прокусив до крови губу. — Давай посмотрим правде в глаза. В четырехстах километрах мальчик доползает до аптеки… Не до магазина с одеждой или табаком, даже не до магазина с едой. До аптеки. У него сломаны ребра, побои, температура, инфекция… Он еще жив. Обессиленный и больной, просит дешевое лекарство потому что на карточке осталась мелочь. Сколько? Сорок долларов, ты говорил? Он надеялся, что ты позволишь… и в этот момент понимает, что ты отказал даже в этом. Ты хоть понимаешь, что ты наделал? Будь я на его месте, я бы умер от одной только этой мысли. Ты заставил его продаться, и в этом нет сомнения! Одна бумажка в пятьдесят баксов для того, чтобы купить смерть. Не жизнь, Рой! Смерть! И после того, как он выжил… случайно, хотя не должен был… Твой Ролекс, как ответ на то, что ты сотворил… Десять тысяч против сорока долларов! Твой день рождения против сорока долларов! Сорок долларов против его жизни! — Почему же ты не отворачиваешься от меня? — Мне хватило одной смерти. Смерть Тревиса научила меня многому. Может быть, гораздо большему, чем вся последующая жизнь. Любовь жертвенна. Иногда приходится жертвовать многим, чтобы спасти ее. Я сыт по горло. Я достаточно люблю тебя, чтобы попытаться понять и простить. Я не готов потерять и тебя. И не хочу, чтобы в следующий раз, когда ты решишь свести счеты с жизнью, рядом не оказалось Энди. Я твой друг, твой партнер и вижу, что происходит с тобой. Ты влез в петлю, Рой, и если я не срежу веревку, ее не срежет никто. — Я найду его, Стив. — Найдешь, не сомневаюсь. Но зачем? — Я люблю его. — Своевременное открытие! Как нельзя вовремя! — Я люблю его, понимаешь?! — А мне-то зачем понимать? Я понимаю другую любовь. Джон Тревис сделал все, чтобы я не страдал, и это я понимаю. Ты сделал все, чтобы он страдал, и это я, прости, вряд ли смогу понять. Ты спрашиваешь, почему я все еще с тобой. Знаешь, после того, как появился Энди, мои параллельные принципы также слиплись, как и обрушилась статуя твоей свободы. Теперь я так же как и ты сижу на пепелище собственной жизни. — Что мне делать? — По меньшей мере, я вижу два пути. Либо сидеть и продолжать разлагаться что, в принципе, ты и делаешь, либо собрать себя в кучу и продолжать жить, что в твоей ситуации не очень возможно. Не знаю, что делать. Для начала выживи сам. Сегодня я разговаривал с Ольгой. Просил ее вернуться. Она даже слушать не хотела… — Я бы тоже не стал. Она права. — Я сказал, это нужно не для тебя, а для меня, чтобы я не рвал себя, а мог хоть что-то последовательно предпринимать. Она добрый человек и очень любит Энди, поэтому, будь так добр, оставь свой известный всем юмор при себе. Надеюсь, завтра она придет. — Спасибо, Стив. — И еще одно. Ты должен помнить, отсутствие плохих новостей уже хорошая новость. Раз до сих пор мы не знаем обратного, значит, он жив. До тех пор, пока ты будешь надеяться… мы будем надеяться, он будет жив.       Стив ушел. Тишина обострила шорох мыслей. Два мира, вложенные один в другой. Раздвоение. Шизофрения пространства, когда все существует одновременно и здесь и не здесь. Две зубные щетки в стаканчике, два полотенца… Того мира уже нет, а в этом они невостребованны, но продолжают существовать как некое временное соединение. Материальная константа. Она существовала вчера и позавчера, и сегодня и продолжает существовать вчера и позавчера, и сегодня. Энди нет. Сегодня нет, а вчера был и завтра уже не будет независимо от зубных щеток и полотенец. Да и для них пространство искажено и сдвинуто. Одна осталась в прошлом, потому что мальчишки нет, а вторая существует в настоящем, потому что Маккена есть. Это почти бред, но мысли Роя делят все на независимые срезы. Он хочет быть там, но не может и может быть здесь, но не хочет.       В шкафу рубашки Энди, джинсы, белье. Они здесь, принадлежат ему без него, а он там. Владеет вещами без них. Сознание Маккены расплывается в пространстве как чернильное пятно в воде. Расползается и блекнет. Следующая капля. Расплывается, расползается и блекнет. Мысли отрывисты и бессвязны. Спутаны в колтуны. Дышать трудно, потому что они словно просачиваются сквозь трахею в грудь, превращаясь там в беспорядочную возню. Выдавливают из сердца какие-то сгустки, а те поднимаются в голову, создавая возню там. Это все напоминает китайский масляный светильник, в котором плавают бесформенные блины. Что-то тонко ноет в грудной клетке, словно блины эти цепляют невидимые волосинки, и они начинают устало вибрировать.       Рой включил компьютер. Хочется увидеть Энди. Взглянуть еще раз. Он там. Его много. Смотрит с монитора мягким знакомым взглядом. Улыбается. Живые глаза. Живые волосы. Озорные бриллиантики в мочках ушей. Но это оболочка. Визуализация. Образ. Мираж в воспаленном сознании, ибо это все осталось в прошлом, а прошлое бестелесно и призрачно. Оно теряет детали, мелкие штрихи и восстановить их все труднее и труднее с каждым мигом наступающего настоящего. Как только сознание опускает эти черточки, их место заполняет тоска. Она растопленная, мягкая. Заполняет каждую щелочку, залепляя ее собой словно зубной пломбой, а потом твердеет, составляя новый каркас существования. * Я с ним разговаривал.