Мир, который без меня. Альтернативный гей-роман. Книга 2.

8. Never do like this again. *       Рой проснулся от странного. Внизу в гостиной кто-то что-то делал. Это точно не Стив. Тот бы начал орать уже оттуда. Мысль о том, что склеп обитаем, и в его ракушке кто-то поселился, заставила Маккену подняться. Он не знал, как к этому относиться, потому что за последнее время одичал. Рой уже больше месяца не выползал из студии и теперь почти боялся встретить живое существо. Короче, он решил пока никак к этому не относиться. — Добрый день, господин Маккена, — безразлично произнесла Ольга, завидев его на лестнице. — Должно быть, он добрый, — пространно ответил Рой, явно усомнившись в этом. — Давайте сразу определимся, — продолжила женщина. — Я здесь не потому что хочу, или мне вас жаль, это от доброго отношения к господину Стивенсону. — Я понимаю. — И Энди, и Шон нянчили вас безостановочно и самозабвенно. Надо отдать вам должное в умении заставить людей это делать, но не думайте, что и я тут же займусь тем же самым. — Ольга. Если вам настолько противен я и мой дом, может быть, не стоит приносить столь великую жертву? Я смогу как-нибудь объяснить это господину Стивенсону. Уверен, он поймет.       Рой говорил настолько откровенно, что женщина несколько растерялась. В душе, где-то на самой ее периферии все же было спрятано чувство жалости, только она ни за что не желала вспоминать об этом. В конце концов, она действительно не обязана проявлять это чувство. — Могу вас понять, — выдохнул Маккена и развернулся, готовый подняться обратно. — Я вполне заслужил. — Рой! — окликнула Ольга. — Мне было нелегко вернуться сюда. — Понимаю и поэтому не настаиваю.       Он обескураживал своей… наверное, кротостью, и ей ничего не оставалось, как смягчиться. — Могу приготовить для вас завтрак.       Маккена остановился и взглянул на нее через плечо. Он вдруг отчетливо осознал, что не завтракал уже месяца два. Не хотелось? Наверное. Понятие «завтрак» стало чужим, далеким. Таким, словно он когда-то читал о нем и случайно запомнил. Энди. Всегда что-то напевал, пока готовил, а потом хвастливо и кокетливо объяснял, что наколдовал. Пицца с плесневым сыром. Корочка тонкая, поджаристая и уйма сыра, в котором тонут оливки с помидорами. А еще поверх глазурью тонны энергетики. Его неуемной энергетики. И в приправу к тому лучащийся взгляд прищуренных глаз и улыбка, когда сыр непременно прилипал к подбородку. Как хочется той пиццы. Не такой же, а именно той… — Если можно кофе, — попросил Рой, точно зная, что чего-чего, а этого он не хочет никак.       Он будет препоганым. Без сомнений. Маккена даже не сомневается. Выбора-то все равно нет. Он, пожалуй, даже готов вдавить его в себя, если, конечно, полезет. — Что-нибудь к кофе? — монотонно поинтересовалась Ольга. — Веревку и мыло, — он почти произнес это вслух. – Нет. Спасибо. Не хочется.       Маккена сел за стол. В чашке перед ним кофейный труп. Мертвый напиток. Вроде бы и цвет и запах… мертвый цвет и мертвый запах. Жидкая бездуховная субстанция. Вообще в студии все какое-то неживое, словно в музее. Рой даже Ольгу воспринимает как цербера в запаснике. Сидит, охраняет раритеты… Только охранять уже нечего, потому что ничего ценного и не осталось. — Кофе, наверное, уже остыл, — говорит женщина, и Маккена воспринимает голос как что-то слежавшееся. Ему кажется, еще немного и он превратится в скрип. — А? — Вы даже не притронулись.       Рой моргнул и, словно вынырнул из какой-то ватной субстанции. Он взглянул на чашку, понимая, что не хочет пить, потом на Ольгу, следом понимая, что лучше все же выпить. — Я задумался, — нейтрально и вникуда произнес он. — Вижу.       Повисла тишина, не озадачив Роя своим присутствием. Он попросту не обращал на нее внимания. — Понимаю, — наверное, слишком жестко для настоящего момента произнесла Ольга, — это не то, что бы вам хотелось, но, простите, что есть, и другого не будет. — Нет-нет. Кофе здесь ни при чем.       Он через силу сделал глоток. Очень даже ничего. Вполне вкусный… Рой хотел сказать именно так, но вместо этого… — Вполне сносный. Наверное, он сам не ожидал, потому и поспешил стушеваться. — Простите, я не то хотел сказать. — Вы сказали то, что сказали. Если вас не устраивает, могу предоставить вам возможность самому варить себе кофе. — По крайней мере, в нем будет меньше яда. Я понимаю, вы ненавидите меня. Скажу больше, я готов выслушать насколько. Наверное, по вашим расчетам на мне не осталось ни одного волоса, который мог бы удостоиться сожаления, но… — Сожаления?! Вы знаете, господин Маккена, когда Стив уговаривал меня, я думала, что смогу как-то держать себя в руках, но столкнувшись с вами… — Вы, по меньшей мере, столкнулись с монстром. Наверное, так оно и есть, но все же хочу, чтобы вы знали, этот монстр мертв, и бесполезно его пинать.       Он поднял глаза, и Ольга вдруг увидела, из какого сложного набора состоит его взгляд. Там было все. Отчаяние, страдание, сожаление, тоска, одиночество, усталость. Сквозь него стенала душа, и рыдало тело… Это был взгляд сдавшегося поверженного человека, которому попросту уже все равно. — Вы сами убили себя! — Сам. — Вам нет оправдания! Вы… — Я не ищу его. Я благодарен вам. — За что?! — За то, что причиняете мне боль. Наверное, это единственное, что я еще чувствую. Как бы странно это ни показалось, я хочу ее чувствовать, ибо это последнее, чего я достоин.       Маккена сказал это так, что Ольге стало не по себе. Он говорил правду, и правда эта была чудовищна. — Знаете, Рой, вы не заслуживали того, чтобы мальчик любил вас, но он так о вас говорил, что я почти поверила. Ни один здравомыслящий человек не выдержал бы вас столько, но он выдерживал… — Выдерживал. — Потому, что он не был здравомыслящим. Он действительно боготворил вас, а это хуже безумия. — Ольга, — Маккена поднялся, — я больше не могу продолжать. Если вы не вернетесь, я смогу понять. А теперь простите, я хочу побыть один.       Он поднялся в студию. Не было в его походке ни прежней легкости, ни уверенности, ни задора. Женщина поняла, весь его пышный дворец обвалился, и теперь остов одиноко возвышается обглоданными колоннами. Обреченность гуляет ветром сквозь эти ребра, завывая от усталости и безысходности.       Прошел час. Другой. Сверху не послышалось ни единого шороха. Рой так и не спустился ни в душ, ни в туалет. Ольга понемногу начала волноваться. Она осторожно поднялась и заглянула в студию. Маккена сидел в кресле, неподвижно уставившись в компьютер. На мониторе монотонно плавала какая-то трубоподобная геометрия. Она отталкивалась от рамки в неопределенном направлении, плыла куда-то, причаливала и вновь двигалась. Это, пожалуй, можно было считать единственным живым существом в огромном помещении. — Если вы не оторвете свою задницу от кресла, — начала женщина, по всей вероятности вспомнив, что Маккена любит дерзость, — вы загнетесь здесь очень быстро. — Вам не все равно? — Абсолютно все равно. — Тогда?       Что тогда, Ольга не знала, поэтому не сразу нашла, что ответить. — То, что сделано — сделано. Это ужасно, и этому нет объяснений, но будет еще ужаснее, если вы не опомнитесь. Я понимаю, вы сломлены, но в том только ваша вина. Подумайте, каково было мальчику, и живите. Живите из последних сил.       На глаза навернулись слезы, и она прошептала: — Боже мой. Мальчик мой. — Насколько я противен вам? — вдруг спросил Маккена. — Рой, — Ольга сделала паузу. — Я ведь не слепая и видела, что и вы любите его. Мне жаль. Надеюсь, он сможет вас простить когда-нибудь… — А вы? — Я стараюсь изо всех сил. Пусть пройдет время. Вы — эгоист, Рой, и не видите, какие страдания приносите всем… Стиву. Если бы вы слышали, как он просил меня вернуться. Он очень беспокоится за вас. Давайте-ка, я сварю еще кофе. Не сомневаюсь, он получится препоганым, но ничего другого я все равно не смогу предложить, так что смиритесь. — Простите, Ольга. У вас прекрасный кофе, просто у меня дурной вкус. — Так мне нравится гораздо больше. Вставайте, соберите себя в кучу и начните что-нибудь делать. Стив с ног сбился, а вы позволяете себе бездействовать. В конце концов, именно вы все это устроили, вам и надо шевелиться. Верните его. Это единственное, о чем я прошу.       У самой лестницы Ольга обернулась. Выждав несколько секунд, она сказала, но как-то грустно и неуверенно: — И еще. Вы вновь должны быть прекрасны, когда он вернется. Это несчастье, но вы были его богом.       Повисшая тишина вдруг стала тяжелой и густой. Она почти давила. — Он не вернется, — ответил Рой, и слова холодной волной прокатились сквозь эту тишину. — У любви много сторон, — произнесла женщина, и в ее голосе скользнула нежность. — И одна из лучших — прощение. Надейтесь, зовите и, может быть, он услышит вас.       Маккена смотрел на себя в зеркало. Ну и… лицом это назвать сложно. Да, и возраст сложный. Что-то между пятьюдесятью и сотней. Цвет у этого, так скажем, лица близок к трупному… выцветший и с пятнами побежалости. Кожа слоями впитала запои, недосыпы, затхлый воздух с никотиновым дурманом. Мысли - как осадки тяжелых металлов. Зубы пожелтели, потому что Рой не утруждал себя гигиеной. Губы приобрели непонятный оттенок серого с неравномерно растворенным фиолетом. Щетина. Солома вместо волос. Единственное, что оставалось неизменно прекрасным — безразличный желтоватый прямоугольник с золотой фигуркой. Маккена потер его пальцами и поцеловал. Он вдруг вспомнил про надпись, о которой говорил Шон. Он сказал, внутри колечка, кажется. Рой попытался разглядеть слова в зеркале, но не смог. Поднявшись в студию, он снял украшение, изо всех сил стараясь рассмотреть надпись, но глаза болели, и он ничего не видел. Тонкая точенная фигурка. Мальчишка подарил ему его самого, горделиво сияющего на пьедестале кресла. Гордого, свободного и прекрасного. Каковым он и привык считать самого себя. А ведь он поменял холодную мертвую свободу на теплую живую любовь… И? А что «и»? Пора признаться, он не выдержал ее. Он может с легкостью вернуть себе свободу, но только она не нужна ему.       Снизу доносятся какие-то звуки. Ольга что-то делает в гостиной. С какой-то стороны это неплохо. Раз слышишь, начинаешь понимать, что, вроде бы, жив еще. Только жив где-то не там и когда-то не тогда. Рою захотелось поговорить со Стивом. Немедленно. Он открыл шкаф, чтобы достать одежду. Вещи Энди. Отглажены и сложены стопкой. Его собственные рубашки на вешалках с заботливо застегнутыми верхними пуговками. Другая жизнь. Другое измерение. Там нет времени. Вернее есть, но статичное. Все в одной точке. В одном миге. Вся жизнь на одной огромной картине, написанной смазанными штрихами в пастельных тонах. Прошлое. Оно двухмерное. Плоское. Оно существует здесь и сейчас, только прозрачное, как призрак. В него нельзя войти, нельзя ощутить. Оно эфемерно. И хоть в нем нет времени, оно все равно течет параллельно. Его нельзя стереть. Нельзя разрушить. Оно постоянно и неизменно.       Рою стало не по себе. Вещи Энди. Они нужны для того, чтобы согревать. Только вот кого? Он же сам не позволил. Хотел, чтобы было больно. Больно и было. Больно и есть. Больно и будет. Конец апреля. Раннее утро. Холодно. Парень босой, в рваной футболке и джинсах на голое тело. Куртка. А что куртка? Мокрая, потому что впитала целую лужу. Насквозь мокрые кроссовки, потому что там же. Больно. По-настоящему больно, но этого мало, и хотелось, чтобы еще больнее. Маккене противно. От самого себя противно. Думал растереть чужую жизнь, но не знал, что крошит свою. Наказал. Только кого? Хотел выкинуть из жизни Энди, только почему-то вылетел сам.       Рой захлопнул шкаф и вернулся к монитору. Вот она, сохраненная запись видеонаблюдения с наружной камеры. Вот оно это плоское прошлое, вставленное в замедленный режим. Параллельная реальность, в которую не войдешь. Маккена с силой толкает, Энди оступается на ступенях и падает. Почти вечность падает, а потом вечность скользит по асфальту, сдирая кожу. Пытается защитить лицо во время падения, подставляя руку, не успевает. От удара головой о землю вскидываются волосы, а потом опускаются на лоб. Тяжелые капли из лужи, как маленькие пощечины. Оскорбительно бьют по лицу. Мальчишка зажмуривает глаза, когда вода прибивает волосы к коже. А потом целая вечность неподвижного мига. Кадр в кадре. Парень не шевелится, и лишь накладывается монотонный сыплющийся дождь. Маккена видит, как Энди шевельнул пальцами. Какое-то непроизвольное движение. Слабое, словно судорога, а потом опять километры времени без движения. Поворачивает ладонь, упираясь пальцами, чтобы встать. Рука дрожит, как рвущийся канат, а после обессилено смиряется. Энди тяжело переваливается на живот, подтягивает колени. Привстает, не отрывая от асфальта головы, словно центр тяжести там, и он тяжелее тела. Парень лежит лицом вниз, и Маккена не видит за локтем его выражения. Все медленно. Все трудно. Смятая жизнь с покосившимися ребрами жесткости. Энди, наконец, удается встать. Он раздвигает колени, опускаясь между ними, чтобы удержаться как-то, не опрокинувшись назад. Выдыхает так, словно потратил без остатка все силы. Устало опускаются плечи, виснут руки… Он медленно поднимает голову. Ее ведет, шея не в состоянии удержать подобную тяжесть… и смотрит. Просто смотрит. Такие знакомые глаза. Те же, что он видел каждое утро, просыпаясь. Только взгляд чужой. Испытанный. Взгляд не молодого человека. Человека, прожившего жизнь. Уставшего и сломленного. Энди пытается глотать, но видно, горло пересохло. Выдавливает изо рта пену с сукровицей, и она срывается с подбородка, смешанная с дождем. Частички крови, что несла по венам жизнь, бесполезно летят вниз, разбиваясь о натянутую джинсу на бедре… Ангел. Крушение. Упал. Только не в воду. Жестче. Прямиком на асфальт. Рухнул. Разбился. И это его агония.       Взгляд Роя расслаивается. Делится на плоскости, смещающиеся друг относительно друга. Пространство сужается, очерчиваясь четкими рамками. Картины… Как отражение зеркала в зеркале. Галерея. Мгновения. Глаза. Десяток кадров. Мальчишка моргает один раз, но это движение в бесконечность и оттуда обратно. Сжимает губы. Сотня кадров, как и движения пальцев. Километры отснятой пленки памяти. Каждый миг, ограненный рамкой… Черно-белая реальность. Два крайних цвета и между мириады оттенков. Жесткая чувственность. Каждый штрих, каждая черточка несет смысл. Внутренний. Оттененный. Неразмытый красками. Констатация. Подкожная суть.       Маккена чувствует глубинную дрожь. Легкую пока, словно лопаются мелкие пузырьки, но она копится, ширится, поднимаясь пенной волной… Это открывается его взгляд художника. Откидываются тонкие перепонки, бережно скрывавшие ограненное стекло алмазно-прозрачной призмы. Призмы особого, редкого, чувствительного взора творца. Срабатывают мельчайшие реле, впрыскивающие в кровь реактив, и он вызывает цепную реакцию. Запускается процесс создания, когда художник неволен править собой, рождая миру его преобразованное отражение… — Что любуешься? — у музы раздраженный голос. — Ты ведь этого хотел? — И ты туда же? — А куда же мне еще? Все туда же. Думала вообще уйти от тебя… — Почему же передумала? — Чтобы его страдание не было зря. Это не для тебя, Рой. Для него. Жаль парня. Он так хотел помочь тебе… — Замолчи! — Отчего же? Я тоже пришла тебе помочь… — Помочь?! — Он нравился мне. Очень. — Что же он такое, раз нравился абсолютно всем?! — Не хочу отвечать, ты и сам знаешь. Давай поговорим о другом. — Слушай, ты шлялась где-то столько времени, а теперь у тебя чрезмерная активность, в то время, когда мне не до тебя. Кстати, где ты была все это время? — Как где? Занималась тем же, чем и ты. Алкоголь, реактивные наркотики. У меня была депрессия. Если честно, я бы ушла совсем, но долг слову. Так что, дорогой мой, давай как-то потерпим друг друга. Так вот. Погоди, закурю. Ты мой мундштук не видел? Куда я его дела? — Он вколот у тебя в пучок. — А да, правильно. Вот же он. Короче, не помню, за каким хреном я споткнулась о твои мысли… Ну, и ком! Не уверена, что их возможно расчесать. Уже даже не колтун, а вековая дреда. Того и гляди клопы разведутся. Так вот. Из этой дреды торчит конец одной мысли. Чего я тебе тут объясняю? Давай, тяни. Сам поймешь, наконец, о чем думаешь.       «Нет, — решил Рой. — Здесь уже психиатрией пахнет. Не то шизоидная паранойя, не то параноидальная шизофрения. Час от часу не легче». — Ты хочешь, чтобы я сделал выставку? — удивился Маккена вслух. — Сейчас?! — Боже упаси! Не вешай на меня свои идеи. Это ты хочешь. Ты забыл, что ли? Я без твоего зова не являюсь. Делать мне больше нечего… — Еще скажи, что ты джин из бутылки. — Ну, что из бутылки - не уверена, а что джин… Пожалуй, ты прав. Итак, мой повелитель… — Наконец-то, у бабы правильная жизненная позиция… — Э! Не груби. Раз уж ты не сдох, что происходило по всем законам самоуничтожения, то жить будешь. — Боги! Только теперь понимаю, как без тебя хорошо было! — Не льсти себе. Ты, Рой, без своего фотоаппарата обычный кусок дерьма… — Ну, спасибо. — Сколько хочешь, дорогой. Я дарю тебе идею. Возьми его кусками. Ты — мясник, для тебя это не проблема. И, кстати, где мое спасибо? — А это еще за что? — Пять минут назад, ты загибался, а теперь нашел в жизни смысл. У него чувственные губы и красивые глаза. А пальцам и ногтям позавидуют даже греческие статуи. Ведь, он прекрасен, и ты знаешь это. О-о-о! — протянула муза. — Какие пошли флюиды! Ты так предсказуем, Рой! Так элементарен! — Заткнись. Попрошу Ольгу купить тебе ирисок посвежее… — Я терпеть их не могу. — Не замолчишь, заставлю жевать, чтобы зубы какое-то время не разжимала. — Ну, и пожалуйста, — муза обиженно дернула головой. — Ты - хам, дорогой. Надеюсь, он спасется… — У тебя бред после комы? — Бреду в нашем семействе подвержен только ты, милый. Он лучшее, что было у тебя в жизни. Надеюсь, хоть сейчас ты поймешь это. И целовался он лучше всех… Уж тебе ли не знать! — Заткнись, дура! — крикнул Рой, обернувшись в сторону кровати, на которой лежала муза, как всегда покачивая ногой. — Господин Маккена? — удивилась Ольга, чуть не оступившись на последней ступени. — Вы в своем уме?       Рой заморгал. Сощурился, пытаясь осознать, что только что происходило. Он искал какие-то слова, но их не было. Они, словно испарились, как испарилась и муза, очевидно, в суете прихватив их с собой. — Ну, знаете, — женщина сжала губы. — Ольга? — нелепо промямлил Маккена. — Простите. Это я не вам. — Вы бредите? Здесь же никого нет. — Да? — он растерянно огляделся. - Да, наверное. У меня галлюцинации… кажется. — Не удивительно. Так пить! Вам следует поговорить с доктором. То, что вы разговариваете сами с собой - нездоровый какой-то признак. — Вы правы… — Я сварила кофе. Изволите снизойти до него? — Кофе, — машинально повторил Рой, только теперь вернувшись в реальность. — Очень хочу кофе.       Он застал Стива в клубе. Тот дремал, опустив голову на спинку дивана и заложив на стол ноги. — Да, ладно?! — воскликнул Шон, разглядев Роя сквозь приоткрытую щель век. — Явление на появление! — Привет, — без энтузиазма ответил Маккена. — Смотри-ка! Снисхождение чуда народу! Как только ты решился покинуть свой монастырь?! И что же тебя сподвигло на такой рискованный шаг? — Мне нужны записи. — Исчерпывающий ответ. Осмелюсь поинтересоваться, записи чего, о чем и на чем тебе нужны? — Энди. Ты не мог его не снимать. Я помню, он говорил. — Понятно. Тебя больше ничего не интересует? — А что именно меня должно интересовать? — Ну, к примеру, не нашел ли я его, или как у меня дела.       Рой напрягся. Волна мертвенной серости прокатилась по его лицу. — Так вот. Представь, неожиданность какая! Не нашел. Сегодня я говорил с сержантом Симпсоном. Ничего. Пришли ответы на запросы из пограничных штатов. Там тоже ничего. Он исчез. В то время, пока ты постился на жидких углеводах и молился галлюциногенным духам, обдолбанный насмерть, я еще раз проплатил объявление по местному телевидению и в газетах. Как я понимаю, это сейчас не настолько важно для тебя, раз ты даже не поинтересовался… — Стив, мне очень больно… Я смирился с тем, что не увижу его больше. — А мне нет?! По-твоему, я бесчувственная деревяшка?! Хотя, какая разница! — Шон обреченно махнул рукой. — Хочешь, скажу тебе больше? Сержант присылал мне фотографии двух неопознанных трупов, сходных по описанию с Энди… Знаешь, что я чувствовал?! Да, ни хрена ты не знаешь! И лучше уж тебе не знать! Так проще для всех! Ты же гордый! Гейл, мать твою! Копаться в дерьме художнику не под стать! Кстати, это к вопросу, почему я! Да, потому что не ты! И, знаешь что? Я не смирился и не смирюсь, потому что любовь в наших с тобой представлениях, видимо, разная!       Стив нервно поменял ноги местами, так и не спустив их со столешницы. Рой стоял перед ним, как провинившийся ребенок в кабинете директора школы. Он попросту не знал, что сказать. Все, что говорил Шон, было правдой. Все, что не говорил он сам, тоже было правдой. — Ну, да! — наконец, не выдержал Стив. — Понимаю. Сказать нечего. Впрочем, я и не ждал. Зачем тебе записи? — Хочу посмотреть. Хочу привыкнуть к боли… — Очень своевременно! Я уже, например, хочу отвыкнуть! Да, вот только как-то не очень получается. Что ж. Я должен их перебрать. Там есть слишком личные… — Я хочу все, — жестко обрезал Маккена. — Что касалось наших с Энди отношений, ты не один раз видел все. Я теперь тоже хочу все. Это ведь будет честно.       Шон взглянул на него исподлобья, но не спешил с ответом. — Стив, — тон Роя изменился. — Ты не сможешь мне отказать? Ведь так? Скрывать уже нечего. — Ты прав. В записях нет ничего, что было бы недостойным того, чтобы это видеть. Но, все же хочу спросить тебя еще раз, ты уверен, что хочешь этого? — Да.       Маккена достал из кармана малюсенькую пластинку. Флэшкарта из кинокамеры Стива. Кусочек черной пластмассы с металлическими вставками, на которой… Рой не мог даже думать. Сыплющийся вечер крал время, накрывая все мраком, чтоб никто не догадался. Он, как огромный паук, втягивал в себя предметы, сковывая непроницаемой паутиной, и все замирало, парализованное сонным ядом. Маккена медлил. Он, словно боялся чего-то, оттягивая неизбежный момент. В студии темно. Лишь со стороны лестницы прямоугольником пробивается свет. Там внизу за этим прямоугольником кофе и бурбон. Пожалуй, лучше начать с этого. Маккене полегчало, когда он, наконец, расставил приоритеты. Спустившись по лестнице, Рой задумался. То ли мир перевернулся относительно него, то ли он повернулся в нем… То, что он так любил раньше, сейчас не вызывало даже легкого удовлетворения. Он всегда был так горд, в окружении своей свободы, а теперь ему неуютно в ней. Уединение, которое он всегда так трепетно лелеял, превратилось в грызущее одиночество. Он всегда так любил черно-белую съемку, но сейчас обесцвеченный мир угнетал. Одинокое жилище перестало быть вожделенным островом творчества. Фонтан его вдохновения иссяк, и Рою ничего не оставалось, как наблюдать расползающиеся трещины пересохшей пустыни.       Маккена налил себе виски и сел за стол. Лишенная уютной утвари столешница выглядит казенной. Он вспомнил про икебану с веточками лаванды. Ее нет. Он сам смахнул ее со стола, словно одним движением срезал нить воспоминаний. Вокруг чисто. Как в магазине мебели. Рой посмотрел на то место, где стоял Энди. Как назло он помнит все. Как замахивается стулом, попадает парню по ребрам, и тот падает и хрипит. Боль выгибает тело, и мальчишка переворачивается на спину, притягивая к животу колени, и потом перекатывается на другой бок, стараясь продышаться. Он не кричит, не плачет, только стонет. Тихо так. Отрывисто и... кашляет. Но он жив, и Маккена вспоминает, что это раздражало. Странное такое слово «раздражало», но именно так, и это заводит… А бусин было двадцать восемь. Откуда он знает? Почему двадцать восемь? Рой достал из кармана нить. Она всегда при нем. Пересчитал. Двадцать две. Где тогда еще шесть? Он помнил, когда бусы разорвались. Еще соскочила рука… Одержимость вскинулась внутри мощным столбом, бросила в жар. Где еще шесть? Рой бросился на пол. Уверенность в том, что нужно найти остальные заставила его ползать по полу. И он ползал, кланяясь собственной глупости. Спустя какое-то время Рой нашел три бусины, закатившиеся в разные углы. Кусочки жизни Энди, которые пихали ногой во всеобщей суете. Под кухонной тумбой обнаружился плеер парня с треснувшим стеклом. Казалось, все, что когда-то принадлежало мальчишке, разбито и разорвано, как и его жизнь. Маккена включил плеер. Надо же, на батарее остались капли заряда. Музыка потекла вовнутрь. Через голову, шею, преодолевая спазм легких и осталась в груди, закручиваясь тонкой упругой нитью. Она клубилась, разрасталась, не умещаясь, и давила. Маккена сидел на полу, прислонившись затылком к дверце тумбы. Неподвижный и уставший. Казалось, тело его тяжелеет, впитывая тонны веса, но он продолжал пытать себя. Жизнь скользнула мимо него пропущенный пасом. Он сам сделал подачу и не поймал мяч, завалив и проиграв гейм. Вновь возвращалась чуть осевшая боль. Ее было много. Повсюду. Даже воздух, который он вдыхал, шел в легкие, уже насыщенный этой болью.       Рой с трудом развязал нить, нанизал найденные бусины. Двадцать пять. Плеер замолчал, высветив под трещиной на дисплее, что батарея разряжена. Как и его жизнь. У него нет сил. Пятнадцать тонн веса, возраст стрелкой подходит к сотне, бурбон близок к нулю, и полная дистрофия сознания. Кома. Когда никто не знает, жив ты или нет, и лишь датчики на приборах подтверждают некое пространное наличие жизни…       Перед глазами, как цилиндры в цилиндрах, бешено вращались какие-то полосатые плоскости, шла неуемная возня, поднимая шум. Кто-то что-то говорил низким басистым голосом, но слова растягивались, превращаясь в скрежет. Кто-то касался его или не его. Просто касался чего-то. Трясло, словно он был самолетом, садившимся на каменистую дорогу… И сквозь все это… Ро-о-о-й-й… Ро-о-о-й-й. Маккена чувствовал, как открыл глаза, но ничего не видел, кроме клубящегося мутного тумана, меняющего цвет и еще… Да, точно, кто-то забивал в грудь раскаленный кол. Сердце жуком, нанизанным на булавку, трепыхалось на этом колу, и было больно. Потом он услышал собственное дыхание. Громкое, закованное в металлический сосуд. Туман поредел, истощился, позволяя сквозь тающие дыры разглядеть испуганное лицо Стива. Он что-то говорил или скорее кричал, но Маккена не различал слова. Невнятное ощущение чужеродного пространства наваливалось тяжестью. Потом пришло ощущение тела, но какого-то совершенно незнакомого и неудобного. — Слава богу, Рой! — взволнованно говорил Шон, но Маккена не осознавал, что он обращается к нему. — Где я? — не шевеля губами, промямлил он. — Боже мой! Слава богу, ты жив! Мы в больнице. — Жив? — уточнил Маккена, не понимая, какое отношение это имеет к нему. — Черт! Напугал до смерти… — Никого я не пугал. Что случилось? — Это я хочу спросить, что случилось? Рой, ты дашь мне спокойно жить на свете? — Я тебя не трогаю… — Трогаешь, дорогой. Ой, как трогаешь. Я приезжаю. Знаешь, как жопой почуял неладное, а ты валяешься на полу полудохлый. Что мне было делать? — Дать мне сдохнуть совсем, — Маккена попытался слабо улыбнуться. — Так что со мной? — Ты не поверишь! Счастливая новость! Инфаркт. Допился. Давай так, я тебя откачал, но это первый и последний раз. Как ты? — Спасибо, ху…во. — Ничего удивительного. Знаешь. Как мне все это… — Я тебя тоже, Стив, — Маккена накрыл запястье друга ладонью. — Очень.       Шон отпрянул. — Ни хрена тебе не ху…во! Вот мне - точно! Так ху…во, что хуже не бывает. — Поцелуй. — Что-о-о? Что сделать? — Вытащи у меня из носа эту ерундовину и поцелуй.       Стив наклонился. — Не делай так больше. Я бы не простил себе, если бы ты умер. Мы так нехорошо поговорили в последний раз. Не мог же ты оставить меня с этим грузом. — Прости. Видно, я выбрал не лучший момент перекинуться. — Что бы так не было, что бы не произошло, знай, я все равно тебя тоже.       Стив наклонился и поцеловал Роя в губы, потом отстранился и долго смотрел тому в глаза. — Я не согласен без тебя. Не делай так больше. — Не обещаю, но постараюсь, — едва различимо прошептал Маккена. — Постарайся только очень. А теперь отдыхай. Я заеду после обеда. Поклянись, что я найду тебя там, где и оставил.       Маккена улыбнулся в ответ. — Ольга просила передать тебе привет. Она приходила, но ты спал. — Попроси за меня у нее прощения. Скажи, что я был неправ. — Она знает. — Что знает? — Что ты был неправ, — во взгляде Шона скользнули хитрые угольки. *Никогда не делай так больше.