Мир, который без меня. Альтернативный гей-роман. Книга 2.

10. WHY AM I… BECAUSE YOU ARE NOT…*       Стив забрал Маккену из госпиталя через десять дней. Рой чувствовал себя препогано. Угнетение его состояния пугало. Хотя, далеко не его самого. В связи с этим больше всего на свете ему хотелось напиться до потери сознания. Полной. Чтобы просто перестать думать. Это занятие было предоставлено ему в последнее время в чрезмерном объеме, и он понял, что больше не может. Он, наверное, так бы и сделал, а после помер, о чем по логике вещей все равно не узнал бы, но… он хотел бы еще раз увидеть Энди. Хотя бы мельком. Хотя бы пару секунд. Пусть издалека.       Газеты наперебой печатали статьи, смакуя свои измышления на тему странной болезни господина Гейла Маккены, но Рою было плевать. И на болезнь. И на газеты. Стив отбивался от назойливой стаи репортеров, как только мог, умудряясь не ответить ничего конкретного ни на один вопрос. Ему приходилось даже Ольгу возить под собственным конвоем, чтобы ее не растерзали любопытные. Неизвестно как и откуда, но мир все же узнал, что малолетний любовник известного креативного фотографа исчез куда-то при весьма непонятных обстоятельствах. Исчезновению предшествовала какая-то возня, которая никоим образом не объясняла впоследствии свою суть. Произведя весьма сложные математические вычисления, применяя новейшие методы дедукции, папарацци все же установили определенную связь между отсутствием Энди и почти смертельной болезнью Роя. Во всяком случае, они домыслили, что одно потянуло другое. Однажды дело почти дошло до абсурда, когда в студию явился полицейский, отрабатывающий навязчивое заявление некоего господина, утверждавшего, что Маккена убил подростка чуть ли не у него на глазах. Не найдя в доме ни трупа, ни костей парня и странным образом не заметив пятнен крови на обоях полицейский удалился, очевидно поставив точку в этом мутном деле. Репутация Роя пала еще ниже, по принципу сообщающихся сосудов сильно вздернув популярность оного. Самому источнику журналистского вдохновения было плевать на всю эту суету, и он очнулся лишь, когда в окно полетели камни. Пикет из двух с половиной калек орал под окнами, что он педофил и извращенец. Маккена терпел еще какое-то время, но всему рано или поздно наступает предел, и Рой решил его перейти. Вопросы хлынули рекой, не успел он до конца открыть входную дверь. — Где ваш партнер? — Правда ли, что он оставил вас, или вы оставили его? — Что случилось с господином Джалалли? Куда вы его дели? — Что явилось причиной вашего нездоровья? — Каким извращениям вы подвергали мальчика? — Где он, в конце концов?       Рой терпеливо молчал, ожидая, когда, наконец, чуть попритихнет эта возня. Он смотрел на толпу с высоты нескольких ступеней с сочувствием и жалостью. Устав, наконец, перебивать друг друга, репортеры несколько стихли. — Если вы хотите знать, что случилось, заткнитесь и слушайте! Господин Джалалли действительно на протяжении года был моим другом и партнером, и он к великому прискорбию всех вас совершеннолетний. Что поделаешь, так сложилось исторически. Я понимаю, насколько это огорчительно, но, к сожалению, это так и есть. Ссора, произошедшая между нами, заставила нас расстаться, что и явилось причиной моей болезни. Я опущу тему подробностей нашей с ним интимной жизни, и являлась ли она ненормативной. В силу своего физического отсутствия господин Джалалли тоже вряд ли сможет уточнить, каким именно извращениям я его подвергал и подвергал ли вообще. Сейчас я работаю над выставкой, посвященной ему в знак благодарности за все то, что он мне дал. В завершении интервью я могу официально заявить, что какой бы грязью вы не старались его облить, он был и останется самым чистым и прекрасным человеком, которого я когда-либо встречал. Это все, что я имею вам сказать. А теперь проваливайте!       Рой сделал шаг назад и закрыл дверь. Странно, но папарацци не шумели. Они, видимо, обдумывали то, что он заявил. — Зачем вы вышли к ним? — всполошилась Ольга. – Это, по меньшей мере, опасно! — Я сказал им правду, и не мое дело, что они с ней сделают. — Господин Маккена… Рой, — обволакивающе произнесла женщина. — Извините, если спрошу лишнее, но неужели мы и, правда, все ошибались, полагая, что вы лишь пользовались мальчиком? — Даже я ошибался, полагая так же, — он ответил, опуская глаза. — Я слишком дорого заплатил за это заблуждение. Я отдал бы все, что у меня есть, и чего нет, чтобы вернуть все назад. Только теперь понимаю, насколько я не жил до него и насколько не живу теперь. — Мне его так не хватает, — вздохнула Ольга, отворачиваясь, чтобы Рой не заметил подступивших слез. — Знаете, как сказал мне Стив? Что я получил набор «Сделай сам», но в коробке не было инструкции, и я его попросту разбил, не сумев правильно собрать. — Все верно. Так оно и есть. А я все думаю о старухе, про которую вы мне говорили. Все хочу спросить, с чего она вам все это сказала? — Я и сам про нее думаю. Ничто не предвещало. Все стряслось на ровном месте. Ни с того ни с сего посреди дня Энди на голову свалилась летучая мышь, а она взглянула на него и выдала. Да еще эти проклятые бусы. Я уже думал поехать в Мексику, найти ее да прибить… — Вот только не надо глупостей! Вы их уже достаточно наделали! — Пока я лежал в больнице, у меня было в избытке времени понять, как я разрушил собственную жизнь, но мне плевать на нее. Я разрушил и его жизнь. И Стива. Не понимаю, что произошло. Не знаю, как я мог. Это почти наваждение, но я до сих пор чувствую его. Это может выглядеть странно, но во мне словно два сердца. Мое, которое болит и его, которое страдает…       Рой закрыл глаза и отвернулся. Ольга видела, как от молчаливых рыданий вздрагивает его тело. — Все обойдется как-нибудь, — неуверенно произнесла женщина, просто не зная, что сказать. — Не уверен. После того, что я видел… Не знаю, как оно обойдется. На нем не было живого места, а я… я гнал его как ловчий затравленного зверя. Не знаю, куда он мог забиться? Где найти приют? И нашел ли? — Мне жаль вас. Простите, жаль настолько, что я даже не могу ненавидеть вас. — Насколько же я ничтожен, что не достоин даже ненависти? — Вы просто испугались той силы чувства, которое Энди дал вам. Вы не верили, что это может произойти с вами, что кто-то осмелится просто любить вас. Бедный мальчик. Сможет ли он теперь поверить кому-нибудь? У него ведь была страшная судьба, но вы сделали ее еще страшней. Этому нет прощения. Поймите, Рой. И если вы сможете простить себя, тогда и ждите этого от других. — Не смогу. Никогда не смогу. — Тогда, до тех пор, пока нет известия, что он погиб, остается надежда. Ищите его, даже не надеясь, что он сможет понять. И только тогда, когда вы увидите, что с ним все хорошо, у вас появится возможность решать, как жить дальше и жить ли вообще. И не дай вам бог успокоиться раньше.       Рой поднялся в студию другим. Не таким, каким спускался по этой же лестнице полчаса назад. Что ему сказала Ольга и на какие аккупунктурные точки души нажала, было уже неважно. Его словно заменили, перезарядили, перепрограммировали. Маккена сел за компьютер. Энди жив. Он чувствует его. Это совсем по-другому. Не так, как когда он вскочил ночью, глядя на четыре минуты смерти парня на часах. Кулон с фигуркой генерирует тонкие, слабые волны энергии. Живой энергии парня. — Рой, я тебя очень люблю, — ему казалось, что эти слова приносит ветер, проливает дождь и высевает ночь.       Наверное, он забылся и вздрогнул, когда почувствовал, как по плечу скользнули шелковистые рыжие витки волос, нежно лелеющие запах лаванды, и после легкое касание губ на виске. — Я рад, что ты пришла. Ты победила. Признаюсь, мне без тебя одиноко. — Плохая победа. Я тоже скучаю. Я посмотрела фотографии. Мне нравится то, что ты хочешь. Ты прав. Черно-белые снимки вскрывают глубинную суть. Размести их на белоснежных стендах и рамки черные… — Черные? — Суть будет концентрированной. Очерченной четкими границами. Игра на контрасте. — Ты думаешь? — Знаю. Опять хочу курить. Наверное, не брошу никогда. Ты мой новый мундштук видел? Классный правда? — Медная отделка идет к твоим волосам. Ты где его взяла? У тебя раньше такого не было. Неплохой выбор, хотя какая разница, что в рот пихать? — Ты обидеть меня хочешь, что ли? Стесняюсь напомнить, я - спутница художника. Ты же посредственность не терпишь! Не узнаешь, чьи слова?       Она звякнула колокольчиками браслета, опоясывающего изящную лодыжку, и отвернулась. — Не узнаю тебя, Рой. Тебе словно триста лет. Сидишь понурый, едва живой. Заведи себе еще полосатый лапсердак и клетчатые тапки для полной картины кончины. Где твоя страсть? Эдак всю выставку загубишь. Вспомни, как ты дрожал, когда его касался. Ты и сейчас его касаешься через снимки. Но ведь это не ты! Я уже не найду то место, куда провалился твой тонус, не говоря уже о кураже. Адреналин ушел в минус. Кровь разжижилась. Это процесс разложения трупа. Нет, так мы не договаривались! Я — девушка темпераментная, и некрофилией заниматься не хочу! Внизу есть виски. Попроси Ольгу сварить нам по чашечке ирландского. Грамм двадцать тебя не убьют, да, и мне настроение поднимут.       Рой не двинулся. Он, словно ушел вслед за своими мыслями и потерялся там, когда они растаяли. — Э-эй! — муза пощелкала пальцами у него перед глазами. — Солнце мое! — А? — встрепенулся тот. — Задумался. — Вижу. Что ж, ты прав. Полукруглые стенды куда лучше. Делят пространство на законченные части. А трахаться надо. Я согласна. В конце концов, просто, чтобы погонять кровь по жилам. Слава богу, ты хоть не перестал думать об этом. Оргазм оргазму рознь. Никто и не спорит, но вызывать спазм этой мышцы хотя бы по медицинским показателям, как ни крути, необходимо. Так что вставай и потопали в «Терра Инкогнита». Мне тоже протрястись уже давно пора, иначе мы с тобой еще долго с места не сдвинемся. Давай рухнем Стиву на голову. Ему тоже встряска не помешает. — Ох, и хитрая ж ты баба! Где тебя только обучали быть такой политической проституткой? — Роюшка! Звезда моих очей! Если б так, я б озолотилась, а то кроме проблем ничего ведь не имею… — Меня имеешь, — улыбнулся Маккена. — Причем регулярно. — Лучше я тебя, чем ты меня. А что, если стенды друг относительно друга сдвинуть, ну, что бы такой змееобразный лабиринт получился? Я, знаешь, вот о чем подумала? Давай парнишку по кусочкам к концу соберем. Вначале, хоть каждый ноготь отдельно давай. Потом кисть. Потом руку до локтя. И так со всем, а в конце собери его в образы. Два-три не больше. Классно будет. Что думаешь? — А чего думать, раз ты уже все сама обдумала. Нестандартное решение. Мне нравится. — Дорогой мой, обожаю, когда ты мягкий, как пластилин. Лепи тебя, как хочешь. Но и спорить с тобой люблю. Адреналинно. А что насчет костюмчика? Предлагаю тебе выглядеть строго. Такая, знаешь ли, черно-белая классика. Только вот галстук должен быть из ряда вон выходящий. Он должен быть тонким и с красными штрихами. Хотя, нет. Красный. — Тогда и ты должна быть в английском костюме. Я сам подберу тебе помаду… — Что ты понимаешь в помаде? — Ничего, но она тоже должна быть красная. Вызывающе красная. Кричащая. — Уверен? — Абсолютно. — Что с вами? — удивилась Ольга, когда Маккена появился внизу. — Вы какой-то загадочный. — Вижу выставку. Я знаю, чего хочу. — И чего же? — Вы не поверите! Ирландского кофе. — Господин Маккена, доктор… — На х… доктора! Он не может знать, что мне надо! Сделайте две чашки. И не жмитесь на алкоголь. — Простите, Рой, вы выпьете сразу две? — Одна для нее. Она уже спускается.       Ольга посмотрела на него с подозрением. То, что Маккена был один в студии, не вызывало сомнений, но… — Что-то не так? — усмехнулся Рой, понимая ее сомнения. — Это я про музу. Шучу. Я выпью оба.       Ольга не стала спорить, хотя отложила на полочку своего сознания эту повторяющуюся странность Маккены. — Да, ладно?! — воскликнул Стив, когда ему сообщили, что Маккена в клубе. — Там снег не выпал? И что ж его величество изволит делать? — Оно пьет, — словно оправдываясь, сообщил охранник. — Что значит, пьет?! Кто ему дал?! — Ну, как бы это так сказать? Он сам купил.       Шона вынесло из кабинета. Попросту выстрелило дротиком из баллисты. Пятница. Многолюдно, и найти кого-то в такой толпе довольно сложно. Стив злился. Ему хотелось разнести клуб, а после задушить Роя на его обломках. Можно и наоборот. Не особо важно. Маккена стоял, облокотившись спиной о барную стойку и, как само собой разумеющееся, потягивал напиток из олд фешена. — Ты в своем уме?! — обрушился на него Шон, минуя любые проявления приличия. — А что такое? — Давай так, если хочешь подохнуть, делай это в другом месте! Здесь, знаешь ли, это не предусмотрено программой! — От чего? От колы? — Рой состроил невинное выражение лица и поднял стакан, демонстрируя Стиву. — Если ты думаешь, я не знаю, кто и что пьет в моем клубе, ты ошибаешься! Дай сюда!       Не успел Маккена возразить, Шон вырвал у него напиток. — Кола говоришь?! А почему она воняет виски?! А?! — Ладно, — согласился Рой. — Один коктейль для девочек… — Для девочек?! Да, здесь не виски колой разбавлен, а наоборот! Ты что, из меня идиота сделать хочешь?! Так не трудись! Я уже, раз до сих пор пытаюсь верить тебе! И сколько ты уже выпил таких суперкоктейлей для девочек?! — Один… — Один?! — взорвался Шон. — За последние десять минут, — Маккена показательно потупил взгляд. — На двоих. — Боги! — Стив обернулся, всплеснув руками. — Только не говори мне, что ты с музой! Хоть я и не психиатр, но диагноз опознать могу! — Она лапочка, — улыбнулся Рой, но улыбка пьяно съехала на бок. — Идем! Я сейчас убью тебя! — Согласен, если перед этим трахнешь.       Стив затормозил и так и остался стоять, не оборачиваясь. Через минуту он все же повернулся. Медленно. Словно кроша взглядом пространство. — Что-о-о? — спросил он, четко проговаривая каждую букву, а после, видимо, позабыл закрыть рот. — Тесте…сте…сто…рон, — Рою никак не удавалось выговорить слово. — У меня в минус ушел жизненный статус… — Ах, жизненный статус! — казалось, еще секунда и Шон снесет ему голову. — Шевели ластами! Я тебе сейчас такой жизненный статус устрою, ты до конца своих дней не забудешь!       Маккена тащился за другом, бесконечно останавливаясь, потому что все приветствовали его. Как только дверь захлопнулась, Рой пустился в обвинения. — Ты не трахался со мной два месяца… — Я не трахался с тобой два месяца?! — Стива захлестнуло негодование. — Я только тем и занимаюсь, что трахаюсь с тобой безостановочно! И, знаешь, что я тебе скажу?! Я больше не могу! Веришь?! Нет?! Не могу! Ты высосал всю мою жизнь! Ты замучил меня до полусмерти… — Еще нет, — невинно улыбаясь, перебил Маккена. — Ты вообще нормальный?! — Нет. За это ты меня и любишь, — промямлил Рой, напирая на него. – Ну, давай. Ты же не хочешь, чтобы я сдох. — Видно, ты хочешь, чтобы сдох я, — устало выдохнул Шон.       Рой целует. Делает спонтанно. Что-то шепчет невнятно и с придыханием. Легкий сладковатый запах алкоголя. Теплый. И тело, как сжатая пружина. Его чуть трясет от возбуждения. Стив понимает, что сам соскучился. До чертей собачьих соскучился. Слегка отступает назад, но это игра. Маккена отстраняется и смотрит. Чертова его эта привычка! Никогда не перестанет так делать! И лбом прижиматься не перестанет! Это настолько его, а еще Энди. Тот не мог не научиться. Стив готов отбивать нападение… или не готов? Без разницы, потому что это не имеет значения. Никогда не имело. Идеальные отношения. Вечные. Кто будет вести битву, не обсуждается. Разберутся по ходу. Всегда разбирались. Главное, оно началось. Рой нападает… А потом в конце садится и начинает никнуть. Разрядка организма тянет слезы. Их немного, но они емкие. Концентрированные. Выдержанные. Они почти густые, и в них пополам соли и отчаяния. А еще бессилие и тоска. Стив знает, из чего они состоят, и потому не спрашивает. Водоворот. Жернова. Маккена не сопротивляется. Он догрызет свои кости, потому что все остальное уже обглодал. Мучается. Убивается, и Шону из-за этого больно. Он не может помочь, потому что ничего уже не может. И у него такие же слезы, только он держит их внутри. Приковал цепями, а они рвутся. Это уже слишком, когда плачут двое. Двое мужчин. И пить Рой не перестанет. Да, ему нельзя, но… ему можно. Он и так, и так погибнет. Сердце в тонкой оболочке. Отчего лопнет? Где же ты, Энди? — Нельзя любить человека настолько, чтобы позволить разорвать свою жизнь, — начал Стив, обнимая Маккену за плечо. — Я не могу управлять этим. Чем дальше он от меня, тем сильнее это чувство. Я не перестану его любить и через год, и через десять лет. Если я еще живу то только потому, что надеюсь, он тоже живет где-то. Отдай мне записи. Пожалуйста. — Не надо, Рой. Может быть, когда-нибудь позже, но не сейчас. Не сейчас. Я пожалел, что дал их тебе в первый раз. — Дай мне записи! Они нужны мне сейчас. Правда, нужны. Я их не видел. Не тебе решать, буду я жить или нет. Вернись к своему великому параллельному принципу. Не окажись он в тот час на этом проклятом мосту, все было бы по-иному. Гораздо проще, и ты сам это знаешь. — Ничего я не знаю, и знать не хочу! — Не вмешивайся в судьбу… — Что б тебе было сказать мне это десять лет назад, когда ты сидел на тротуаре? — Я говорил, но ты ж не слушал. И Энди не слушал. Я тоже не хочу. Позволь и мне. Я выживу. Обещаю. Попробуй поверить. — Ладно. Возьми.       Ранняя ночь. Сладкий запах остывающей земли. Предметы распухли и округлились под пышной юбкой туманных кринолинов. Тени стали диковинно-объемными. Темнота обволокла звуки, приглушив их. В студии мертвенно тихо. Даже легкий щелчок двери слышится гулко. Рой остановился на пороге и огляделся. Склеп по-прежнему необитаем. Даже луч от уличного фонаря на спинке дивана обморочно неподвижен. Ни запахов, ни звуков. Маккена уверенно прошел через гостиную и поднялся по лестнице. Картина. Желтоватый свет выхватывает из темноты изображение. Застывший в янтаре кусок прошлого. Прозрачно-бурые мазки справа около рамки как роспись того страшного дня. Чуть выше его собственной. Три теряющиеся полосы первой группы с положительным резусфактором. Кровь Энди. Пересохшие реки. Из них ушла жизнь, и лишь русла напоминают, что когда-то они были полнокровны.       Рой вставил в компьютер флэшкарту Стива. Материал грузится. До бесконечности вращается разорванный голубой кружок на мониторе, и компьютер словно сомневаясь, спрашивает, открыть ли содержимое папки. Файлы как страницы в книге лежат аккуратным столбцом. Дрожащими беспомощными пальцами Рой кликает на первое видео. Изображение мечется по экрану, потому что кто-то настраивает объектив. Клуб. Сцена. Энди. Мнется с ноги на ногу. Топчется. Нетерпеливо, как жеребенок, которому нужно резвиться. А вот и Стив. Чуть дальше. Наклонился, чтобы снять обувь. Он любит танцевать босиком. Сцену содержат в идеальной чистоте. Это закон. Изображение нечеткое. Кто-то никак не установит камеру. — Выключите свет и дайте музыку! — кричит Шон и машет в сторону рукой. — Как картинка?! — Минуту! — отвечает Майкл, и Рой понимает, кто оператор. — Сейчас приближу, а то вы как муравьи, раздавленные самосвалом!       Свет гаснет. Минутная темнота, и светильники взрываются веселыми переливами. — Штатив устойчив?! — вновь спрашивает Стив. — Возьми пару крупных планов! Короче, твори! — Обижаешь! — шутит Майкл. – Все! Готов!       Непонятное чувство разливается внутри Роя. Редкий сплав ревности, зависти и восхищения. Он непричастен, хотя мог бы быть. Эти двое… те, кого он любит больше всего на свете… потому, что не ты… Стив прав, потому что не он… Жизнь внутри его жизни, которую он не знал… чужая общая жизнь, переплетенная музыкой.       Движения, нанизанные на одну тонкую нить, которой они связаны. Двое. Они танцуют по очереди, словно вознося друг друга, а после по очереди уходят в тень, позволяя друг другу раскрыться. Когда Энди успел научиться так двигаться? Когда Стив успел вложить в него столько чувственности? Рой не дышит, словно это может спугнуть волшебство. Харизма Шона плещется через край. Он сзади, как обрамление своего полотна. Энди. В джинсах и выпущенной полурастегнутой рубашке. Босиком. Он танцует, и Маккена видит его душу. Ту, которую он не знал. Не видел. Не хотел видеть. Нет, в нем нет харизмы и шарма. Ни капли. Но эта чувственность. Она покрывает пространство вокруг него. Его идеальный мальчик. Его непадший ангел. Человек. Человечек. Эти двое, как черное и белое живут сейчас на сцене на контрасте. Энди отклоняется назад, опуская голову Стиву на плечо, и заводит за шею руки, а Шон расстегивает его рубашку, словно извлекает из оберток нечто хрупкое и прекрасное. Он крупнее парня и выше, и это дает возможность демонстрировать возбуждающее превосходство. Танец льется, течет, как шелковая ткань. Струится. Красиво. Ни грамма лишних движений. Ни сантиметра ненужных чувств. Почему я… потому что не ты… Мальчишка тянется, приподнимается на мысках и… колибри, целующая цветок… А после поворачивается и целует Стива еще раз. По-другому. Как мужчина мужчину. А у Роя ножи сквозь все тело. Кровавые рыдания сердца. Маккена видит, как Шон прижимает к себе парня, широко раскрывая на его спине ладонь. И это уже другой танец. Другой язык движений. Густой. Плотский.       Другой файл. Энди слушает, как Стив объясняет упражнение у шеста. Движения его рук. Движения танцора. Даже рассказывая, Шон не перестает танцевать. Потом берется за пилон и поднимает тело вдоль него вверх. Медленно. Прорабатывая каждый дюйм пространства. Легко, словно это не требует чудовищных усилий. После опускается, продолжая что-то говорить парню. Тот кивает, подходит к шесту и начинает повторять движение. Грациозности ноль, но Стив помогает, и мальчишка схватывает суть. Шон полирует, оттачивает, и тело Энди начинает двигаться красиво. Потом еще раз. И еще. И это уже танец. Стив доволен. Улыбается. Этот его лисий взгляд. Рой не может видеть, но он точно знает. Знает, как он улыбается. Словно облизывается, и глаза лучатся. Опять эта жизнь внутри его жизни. Опять он не знает ее. Потому что не ты… Энди доволен. Тоже радуется, мгновенно превращаясь в шаловливого мальчишку. Прыгает Стиву на руки, обхватывает ногами, и тот кружит его. И опять целует. Так и не спуская с рук. Долго. Глубоко. Почему я? .. Потому что не ты! ..       Файл за файлом. Маккена видит Энди. Другого. Которого не знал. Чужого. Увлеченного. Энди Стива. Знакомый незнакомый человек. До боли далекий. Голос. Смех. До боли близкий. Он сочится из динамиков. Льется. Переворачивая внутри Роя все вверх дном. Россыпь спазмов, словно ртуть из разбитого градусника. Каждая клетка рвется, откликается на этот голос, вздрагивает. Как тогда. На мосту. Не надо этого делать… Рой понял, что ему нужен перерыв. Нужен бурбон. Нужен никотин… кофе… веревка… мыло… вскрыть себе вены… Мужчины его жизни. За что он наказал их? Разве нарушили они закон, которому он не следовал сам? Разве перешли они границы, которых не было? Откуда он взял, что у него есть право решать их судьбу? И что с ними не так, раз он позволил себе так негодовать? Начало октября, на записи есть дата. Не он ли сам доказывал всем, включая этих двоих, что он в отношениях только со свободой? Не он ли спустя полмесяца наградил Энди пощечиной, доказывая, что тот лишний в этих святых отношениях? Шон прав, кроме ангела и постели… ангела в постели у них с парнем ничего общего. Почему я? .. Да потому что не ты! ..       Рой налил себе выпить и закурил, глядя на тающий отблеск фонаря на диване. Однако уже наступает утро и, видимо, поднялся небольшой ветер, потому что светлая полоска неугомонно ерзает по дивану. Пожалуй, это единственное живое существо, хранящее молчаливую верность Маккене. Можно включить свет и прогнать его, но оно вернется опять.       Шон сонно ответил на телефонный звонок. — Прости меня, — подавленно произнес Рой. — Можно я сделаю это попозже? Надеюсь, оно подождет, пока я проснусь? — Прости меня. — Что случилось? С тобой все нормально? — насторожился Стив. — Со мной все ненормально. Ты прав. Ты, потому что не я. — Что ты несешь? Ты что-нибудь принял? — Я бы принял, только это ни хрена не изменит. Он был прав, что выбрал тебя. — Погоди, Рой. Что случилось? — последние сонные ноты исчезли из голоса Шона. — Случилось то, что и должно было случиться. Я никогда раньше не думал, но ведь и я выбрал тебя. — Ты не мог додуматься до этого парой часов позже? Если ты решил, что в четыре утра я хоть что-то соображаю, ты не угадал. Давай, я позвоню, когда встану, и ты мне все расскажешь? А? — Ладно. Спи. И я тебя тоже.       Рой отключил телефон и взглянул на спинку дивана. Полоса исчезла, и Маккене стало грустно. Алкоголь в него уже не лез. Видимо, внутренний уровень достиг своего максимума, и Рой решил обойтись кофе. Аппарат заурчал и выдал напиток. Черт! Он показался Маккене еще хуже, чем тот, что получался у Ольги. Короче, кофе тоже не вошел. Никотин вдыхался странно. Видимо, и его уровень уже достигал нёба. Оставалось три возможности убить тоску. Либо вскрыть вены, либо повеситься, либо угомониться и лечь. Перерезание вен показалось Рою мало эстетичным. Повешение отменялось в силу отсутствия необходимых принадлежностей. Оставалось подняться в студию и забыться сном. Маккена грустно проводил взглядом плывущую по монитору геометрию и повалился на кровать. В чем был. Как стоял, так и рухнул плашмя, не раздеваясь. Наверное, он уснул еще во время падения, потому как момент соприкосновения с постелью так и не отложился в его памяти. — Рой! — позвал Стив от двери. — Ро-ой! Где ты, засранец?!       Не дождавшись ответа, он направился в студию, но заметил на столе чашку с кофе. Горячая. Значит, тот только что поднялся. Половина пятого утра. Еще полчаса назад он сам сладко спал в своей постели, но заточенная на Рое тревожность заставила его вскочить и принестись сюда. Любые колебания состояния или настроения Маккены выбивали его из колеи. Особенно сейчас. Его жизнь напоминала постоянные галсы поперек фарватера спокойствия. Он боялся. И боялся совсем нешуточно. Суицидное состояние того могло в любой момент всколыхнуть в его мозгу очередную идею. Шон уже давно напоминал себе белку, мечущуюся в крошечном загоне, на голову которой валятся спелые кокосы. Причем тут белка с кокосами… хотя, с Маккеной возможно все. — Твою мать! Меня, то есть! — воскликнул Стив, обнаружив спящего Роя. — Что б тебя!       Он вытащил ремень из джинсов друга и уселся рядом. Хоть так. Тот даже не шевельнулся. — Все, кто выбрал тебя, — прошептал он вникуда, — обречены на вечные муки. Но, черт подери, мы так решили сами…       Стив не успел додумать, не говоря уже о том, что б договорить свою мысль, потому что повалился на спину и исчез. Просто провалился в сонный колодец. В последнее время он уставал. Это было заметно. Он даже потяжелел как-то, но Рой продолжал существовать на своей волне, утягивая за собой и Шона. Все и без того сложное, усложнилось еще больше и стало невыносимо сложным. Стив попросту превратился в заполошную мать, без устали контролирующую перемещения в пространстве своего ребенка. Ребенок был трудным, вот Шон и беспокоился. Он спал тогда, когда спал Рой, то есть не спал никогда. Так, дремал. Не более того. Он постоянно винил себя за себя, за Роя, за безнадежное стечение обстоятельств, но это не помогало. Его принцип параллельного существования окончательно изжил сам себя, и Стивенсон попросту сходил с ума. Он спал тревожно. Невнятные полки его дрем попеременно теснили друг друга, выстраивая бесконечную череду бессмысленных событий.       Он очнулся оттого, что кто-то бесцеремонно распоряжался его телом. Рой. Ну, вот уж удивляться нечему! Это скорее походило на наваждение, чем на реальность, и Шон последними уголками сознания надеялся, что это так и есть. Но… это так и нет. Маккена настаивал, и Стив решил, что, наверное, будет проще дать ему то, что он хочет. Впрочем, это были слабые попытки оправдаться, потому как и сам он был не прочь получить определенную утреннюю дозу удовольствия.       Как бы там ни было, но, минуя все аргументы и факты, Ольга застыла на верхней ступени, не ожидая застать… хотя, если б только это! — Господин Маккена? Господин Стивенсон? — на этом ее стройное течение мыслей закончилось. — Что вы делаете? — это было уже нестройное течение мыслей, и голос женщины съехал на «нет». — Вот черт! — воскликнул Шон, хотя это вряд ли являлось ответом на вопрос. — Как бы это лучше объяснить? — промямлил Рой. — Разговариваем. Очевидно. — Я… мне… э… — Два кофе, — идиотски улыбнулся Маккена. — Мы уже идем. — Ну, да. Конечно. Я понимаю.       Понимать было особенно нечего, и Ольга, спотыкаясь, пошла вниз. — Твою мать! — выдавил Стив. — Меня то есть. — Продолжим? — как ни в чем ни бывало, произнес Рой, итак ни на минуту не переставая продолжать.       Шон медлил спускаться. Ему попросту не хотелось. Было немного стыдно, немного… Было стыдно и все. — Как-то это… — Нормально, — продолжил за него Рой, — учитывая, что я нахожусь в собственной постели, собственном доме и собственном теле. — Однако далеко от собственного ума. — Стив. Мне до такой степени хреново, что… Хочешь неприятную правду? — Ну. — Я не перестаю думать про Энди, даже, когда занимаюсь этим с тобой. — Могу согласиться, если делаю это не хуже него. Не отвечай. Знаю, хуже. Я сам его учил. Хочешь и ты правду? Он тоже думал о тебе, когда занимался этим со мной. Вот такая вырисовывается асимметрия. — Прости, Стив. — Мне не за что. Вам обоим поистине нужно было разбиться вдребезги, чтобы понять, насколько вы любите друг друга. Знаешь, что я скажу тебе? Ты — потребитель, Рой. Ты привык брать. И у него ты забрал больше, чем дал. Много больше, приплюсовав ко всему еще и его жизнь. Думаю, он сполна оплатил все твои счета, но не слишком ли дорого стоила эта твоя свобода? У меня ты тоже забрал много, но это ничего. Я бы и так отдал. Я знаю тебя триста лет, и все это время мы существовали с тобой на одной волне. Я думал, так будет вечно, пока не появился он и не бросил мне вызов. Он хотел превзойти меня, и он превзошел. Не мне говорить тебе это. Только вот что толку, когда мы все втроем потеряли все? Ты трахаешься со мной, думая о нем. Я трахаюсь с тобой, думая о нем. Мы можем делать это, сколько влезет, и хотя его теперь нет, ничего уже не будет по-старому. Поэтому, пока не стало еще хуже, я, пожалуй, поеду в клуб, а ты займись чем-нибудь. И, кстати, попробуй объяснить Ольге простейшую мужскую физиологию.       Рой тупо смотрит в недопитую чашку Стива. Тот хлебнул на ходу и улетел. Ольга упорно молчит, и каждое ее движение пронизано раздражением. Оно даже в кофе. Растворено вместо сахара. И густая пенка сверху. — Ольга, — начинает Маккена издалека. — У вас сегодня очень вкусный кофе. — Я рада, но, пожалуйста, больше ничего не говорите мне. — Это физиология. Не более. — Да. Конечно. Я понимаю, тем более, что вам виднее. — Стив — мой партнер более десяти лет… — Мне необязательно знать, и вы не обязаны мне это объяснять. Вы, Рой, нестандартный мужчина и, наверное, подобные отношения имеют место быть. И это считается нормальным… — Тогда?       Ольга обернулась, и Маккена вдруг увидел перед собой чужого человека. — Мужская физиология проста. Ваша еще проще. Дело не в этом… — Не в этом? — Нет. Как вы можете заниматься этим здесь? После того, что здесь произошло! На кровати, где спал мальчик? И, если не ошибаюсь, на кровати, которою вы купили для него? Вы не знаете, где он! Жив ли вообще! И если жив, есть ли где-нибудь место для него! Я не имею ничего против господина Стивенсона. Он прекрасный человек, и вам повезло, что он возится с вами, но… Это вообще не мое дело, и не входит в круг моих обязанностей. Мне просто очень обидно за Энди. Простите, Рой, я получаю деньги за то, что работаю здесь прислугой, и вы не обязаны считаться со мной… — Вы не работаете здесь прислугой! — перебил Маккена. — Вы друг и помощник этого дома и… вы, черт возьми, правы! Прошло два месяца, а меня продолжает болтать как, простите, дерьмо в полынье. Я схожу с ума от бессилия и неопределенности! Я готов отдать все, чтобы повернуть время! Я бы с радостью приплюсовал к этому и свою ничтожную никчемную жизнь, да только она никому не нужна! Вы все осуждаете меня, но это мелочь! Я сам готов разорвать себя в клочья оттого, что сам невыносим себе! Вы говорите, я трахался со Стивом в этой постели?! Энди тоже трахался с ним в этой постели, а после мы с Энди делали то же и здесь же! Это постель на двоих, где всегда есть место для третьего! Единственного третьего, который был нужен нам обоим! Вот такая хрень! Я не могу потерять еще и Стива! Лучше сразу вскрыть себе вены! Пусть весь мир осудит меня, плевать! Я просто не могу его потерять!       Рой почти захлебнулся в собственном монологе. Лицо его пошло пятнами. Где-то красными, а где-то мертвенно бледными. Голос сорвался, превращаясь в хрип. Дрожь от пальцев передалась чашке, и она зазвенела о блюдце. — Лучше бы мое сердце разорвалось, — прошептал Маккена куда-то вниз. — Боль, которую я терплю невыносима. — Не надо, — мягко произнесла Ольга. — Как бы мы потом объяснили мальчику, что произошло?       Рой поднял на нее вопросительный взгляд. Галлюцинации. Он не мог этого слышать. Помутившееся сознание бредит. Он ошибся, потому что этого не может быть. Он хотел переспросить, но не решился. Это глупо. — Он вернется, — едва слышимо произнесла Ольга, словно не позволила себе сказать это громче. — Обязательно вернется.       Рой неопределенно покачал головой из стороны в сторону. Это одновременно означало и «нет» и «да», но в его глазах тонким штрихом скользнула надежда. Он хотел бы верить.       Вновь прошлое сыплется файлами с монитора. Записей много. Видно, Стиву нравилось снимать. Он снимает своего ангела, и он не такой как ангел Роя.       Энди стоит обнаженный, чуть согнув одну ногу. Художники рисуют. Камера приближает натуру, выхватывая крупным планом лицо, потом медленно опускается вниз. Тело парня почти идеально. Классика пропорций. Чуть худощав и смущен, но это придает прелести. Не совсем развит как зрелый мужчина, но это мгновения, которые потом уйдут безвозвратно. Стив любуется им. Рой чувствует это. Статика, но как красиво могут двигаться мышцы. Где-то в студии лежит рисунок, но он… он просто безобразен в сравнении с оригиналом. Вот оно стекло между прошлым и настоящим. Протяни руку, чтобы коснуться, но монитор срежет, не позволив смешаться временам. И Энди останется жить в прошлом, а ты будешь скулить в настоящем. Рой остановил картинку и закрыл лицо руками. Зеленая линия на осциллографе. Вскидывается, фиксируя сокращения сердца. Разбитое распухшее лицо, сломанные ребра и содранная кожа. Неужели камеры, софиты и зонты стоили этой жизни? Стив прав. Мальчишка оплатил все счета. Внутри, под воспаленной кожей мышцы, которые… могли так красиво двигаться. Человеческая память. Живет, пока жив человек. В нее составной частью входит совесть. Механизм, который запускается один раз, и больше его не отключить. Это процесс разрушения, который еще никому не удалось остановить. Можно замедлить, приостановить, но он все равно будет идти. Сколько не лей благой воды на этот тлеющий костер, он не умрет. Не исчезнет, потихоньку выжигая изнутри душу.       Жарко. Энди покрыт потом, но доволен. Смеется. Стив тоже доволен. Хвалит парня. Тот сделал. Постиг. Шест покоряется ему. Он понял, как объездить своего коня, и конь смиряется, потому что наездник сильнее и настойчивее. Энди берет бутылку. Жадно пьет большими глотками, а после запрокидывает голову и льет воду струей на лицо. Хватает открытым ртом, а затем поднимается и исторгает фонтаном. Мотает головой из стороны в сторону, рассыпая мириады капель. Парень открывает глаза и улыбается. Широко. Открыто. Знакомо. Чуть неровные зубы с левой стороны. Это изюминка. Рою всегда нравилось. Глаза лучатся. Светятся, словно внутри, в самой глубине притаились два искристых фонарика…       Рой отмотал запись назад, поставил на замедленный режим и впился взглядом в изображение. Струя воды с закругленным разорванным концом касается кожи, плющится, разлетаясь разнокалиберными фейерверками. Рикошетит. Энди закрывает глаза. Две жизни, наложенные друг на друга. Парень начинает поворачивать голову. Видно, как с щеки срываются капли, собираются в полете в шарики и уносятся. Другие стекают по взлетевшим волосам, тоже срываются, превращаясь в серебристую дробь. Маккена вдруг вспомнил про залив с чайками. Энди так идут капли. Эти слипшиеся пиками ресницы… Искры в глазах… И другие капли. Когда головой об асфальт. Те же взлетевшие пряди волос, те же пики мокрых ресниц и изогнутые дорожки по скуле. Только нет искр. Молчат внутренние фонарики. Их тоже нет. И тонкое радужное стекло, преломлявшее счастье разбито вдребезги. Маяк погашен, и бесполезно кораблям радости вслепую искать впотьмах проход. Утро. Стив сел в машину и уехал. В клуб. Ночь. Рой тоже сел в машину и уехал. В Мексику. * Почему я…потому что не ты…