Мир, который без меня. Альтернативный гей-роман. Книга 2.

12. HOW DID YOU SURVIVE, ANDY? *       Солнце дерзко выскочило из-за горизонта, уткнулось в землю наглыми лучами и раззевалось. Моментально поднялся жар, и песок раскалено поплыл. Рой съехал на обочину и остановился. Хотелось есть, хотелось пить, но в машине не оказалось ни капли и ни крошки. А что собственно удивительного? Рой есть Рой. Он вспомнил про бобы, которые готовил ему Энди. Полмира отдал бы сейчас за этих сушеных кузнечиков. Можно отдать и целый, только их все равно никто не предложит, как никто не накроет с заботой лобовое стекло, чтобы он мог выспаться. Маккена потоптался, уныло сел в машину и поехал дальше. Километрах в двадцати, кажется, есть мотель, душ, еда, туалет. Не хочется. Ничего не хочется, потому что все кажется пресным. А зачем он, собственно говоря, едет в Мексику? Вопрос возник как нельзя своевременно. Ответ последовал незамедлительно. Черт его знает, хотя, наверное, и он не знает. Можно, конечно, спросить, но есть ли смысл?       Мотель оказался самого экономного эконом-класса и соответственного аскетического наполнения. Номера «изобиловали» площадью и мебелью. Кровать, стол, табурет и нечто, отдаленно напоминающее хромой шкаф. Душевая совмещалась с туалетом и вместе с ним напоминала затерявшийся во времени раритет. Ржавчина давно облюбовала помещение и расцвела там, посеяв следы даже на изрядно посеревшем от дурной стирки полотенце. Рой кое-как помылся и тут же обнаружил, что не взял ни единой смены белья. Его измятая рубашка удачно гармонировала с обстановкой и тоже оставляла желать лучшего. Маккена отправился в кафе, уже по дороге расставшись с мыслью получить там хоть что-то и хоть как-то похожее на удовольствие. Впрочем, он не ошибся.       Чертовски хотелось спать, и это обстоятельство не оставляло выбора, поэтому Рой вернулся в номер, лег и уснул. Кое-как. Он проснулся еще более уставшим, чем прежде. Где-то за стеной навязчиво грохотала коркой мышь, было жарко и пахло пыльной сыростью… или сырой пылью, хотя без разницы. Рой чувствовал некоторое воодушевление. Он опять видел во сне Энди и даже касался его. Господи, это ощущение будет длиться вечно! Он уже давно разложил его в кучу баночек и законсервировал. Достаточно просто достать одну, и он опять чувствует, как прикасается к парню. Муза наотрез отказалась ехать в его сомнительной компании, сославшись на недомогание, и в голове Маккены было удивительно пусто. Это неплохо. Ее постоянная болтовня иногда сильно утомляет. Он еще раз принял душ, еще раз надел несвежую рубашку и поехал дальше по такой же несвежей дороге.       Путь казался длиннее раза в два по сравнению с прошлым разом. Мимо монотонно плыла гвардия вытянувшихся по стойке кактусов, и пейзаж густо изобиловал однообразием. Образ Энди постепенно сгущался в голове Роя и к вечеру заполнил собой все свободное пространство. Мальчишка улыбался откуда-то из глубины его мыслей, но снаружи все оставалось угрюмо-грустным. Промелькнувший мимо столб зацепил ниточку воспоминаний, и Рой принялся разматывать ее. Как он боялся, что случилось что-то дурное, когда в Мексике Энди не сразу взял телефон. Как кричал и обвинял того из-за страха потерять. Просто потерять. И как он мог после не открыть дверь, когда еще можно было все вернуть? Эгоизм? Зашкаливающее чувство самого себя? Странная мысль рассекла голову. Он никогда не думал ни о ком. Он привык получать. Вернее брать все, что хотел. И он брал, не взглянув на цену. И вот теперь, взяв с Энди сполна, он тащится в Мексику, пропитанный потом, усталостью и голодом. Солнце, тоже пропитанное усталостью, решило, наконец, пасть. Это случалось с ним, поэтому не вызывало удивления. Оно опускалось огромное, зловещее, перекатывающее в себе клубы раскаленной меди. Недолго переминаясь по горизонту, оно нырнуло за него и притаилось, словно плюнуло на все и ушло до срока, взболомутив чернильную муть. Она поднялась, заволокла все непролазной мглой и осталась оседать до утра. Рой гнал машину, надеясь к рассвету все-таки достигнуть побережья. Как-нибудь.       Маккена вошел в вестибюль гостиницы. Все по-прежнему, как и в прошлое его посещение. Только как-то с сердцем неуютно. Оно ерзает, словно никак не устроится поудобнее. Пока портье оформлял документы, Рой озирался по сторонам. В помещении никого, и только кажется, что сквозь пространство медленно плывет прозрачный образ парня. Маккена почти видит, как Энди двигается, рассматривая обстановку. Останавливается, любуясь огромными расписанными и состаренными под древность сосудами, как поднимает голову, разглядывая этнические предметы, развешанные по стенам, касается ладонью тканых покрывал на диванах. Мальчик из-под моста… Его незрелый ангел… Человек… Человечек… В номере тоже все по-старому. Даже пахнет так же, только отчаяние отчетливее. Там, дома, в студии слишком много плоскостей, срезов воспоминаний. Они накладываются друг на друга, смазывая изображение, и оно течет искажаясь. Здесь — наоборот. Плоскости не касаются друг друга, кристаллизуя редкие моменты. Они проявляются четко в декорациях интерьера. Внутренние картинки, сложенные стопкой в сердце начинают вибрировать в унисон, рождая в мозгу объемные голограммы.       Я привык быть ангелом. Осталось мало времени. Он словно умирает во мне, а я не хочу его отпускать. Рой, он мне нужен! И мне, Энди. Ты даже представить не можешь, как он мне нужен! Маккена почти заскулил. Повернулся на бок, поджал колени, словно его скрутил болевой спазм. Так странно. Парень словно чувствовал будущее. Он говорил о съемках, не понимая, что говорит о своей жизни. Терраса. Двадцать второй этаж. Энди сидит на парапете, обхватив колени руками. Сзади, в бесконечности парят силуэты небоскребов, а он улыбается, и за спиной сложены хулиганские крылья. Рой вдруг отчетливо вспомнил, что тогда подумал именно об этом. Чистый, едва коснувшийся чувственной любви, сидит себе на перилах, и в глазах плещется утомленное солнце. Мальчишка болтает ногой, а у Маккены обрывается сердце. Высоко. Слишком. Даже для ангела. Персиковая юношеская кожа, на щеках легкий румянец… Как редко он проступал на бледном лице. Рой касается этой кожи ладонью, а она теплая. Земная. Мнет под собой худощавое тело, ввергая все глубже и глубже в порок. Оно податливое, но в нем решимость, ибо он ангел, уже вкусивший запретного «нельзя». Я был неправ. Кожа содрана о песок. Ему больно. Воспаление различимо даже при выключенном свете, но он опускается, целуя Роя от ягодицы к колену, потому что любит. Не умеет по-другому любить. Точки возбуждения. Маккена забывает обо всем, ведется, потому что «хочу». Неважно, насколько это болезненно для парня. Раз хочу, значит беру. Монотонная линия на осциллографе. Воспаленная кожа, покрытая коркой болячки во всю грудь, на лице и от плеча к запястью. Хотел, значит взял. Взял! Неважно, что там чувствовал Энди. Рой скулит. Рвет жилы. Только теперь уже никому неважно, что он чувствует сейчас. Нитка с камнями, связанная узлом. Двадцать одна бусина. Несколько штук потеряны, как потеряны друг для друга люди. Ни один из них теперь не знает, насколько болезненно это чувствует другой.       Маккена маялся около часа, пока, наконец, не затих. Наверное, он уснул. Поверхностный сон тонкой оболочкой, потому что сквозь него все болит и бурлит в глубине. Нескончаемая возня мыслей тянет нитки из колтуна воспоминаний. Они цепляются, застревают. Это не шелк. Шершавая бичева, лишенная эластичности.       Он очнулся, не зная, сколько времени проспал. Нащупал телефон и взглянул на дисплей. Выключен. Выключен? Понял, что не разговаривал ни с кем полутора суток. Стив. Роя прошиб пот. Как он мог не подумать? Впрочем, разве он когда-нибудь думал? Маккена включил телефон. Три тысячи неотвеченных вызовов. Три тысячи вызовов от Шона. Раз в двадцать минут… — Стив, — Рой едва успел произнести его имя. — Ты жив?! Слава богу! Все нормально?! Что случилось?! Почему ты не брал телефон?! — голос Шона почти срывался. — Стив. Прости, я не подумал… — Что-о-о? — Знаю, я изрядная сволочь. Я последний гад. Ты в праве плюнуть мне в лицо… — Рой, ты где? — с нескрываемой опаской и очень тихо спросил Стив. — Понимаешь… — Где ты?! Мать твою! Я чуть с ума не сошел! — В Мексике.       Повисла пауза, но Маккена чувствовал, что она нужна шквальной волне гнева, чтобы собраться и выплеснуться всей громадной массой негодования. — Ты в Мексике, — словно успокаивая себя, протянул Шон. — Ну конечно. Странно было бы, если бы тебя там не было. Все верно. Мне следовало догадаться. Где еще тебе быть? Мексика. Чудесно. Только скажи мне, пожалуйста, дорогой мой Гейл Маккена… Я почти похоронил тебя! Я чуть не свихнулся! Я не спал ни минуты! Хотя, какое тебе до этого дело?! Ты в Мексике! Отлично! Только причем здесь я?! Причем здесь Ольга?! Ты, недоношенный кусок дерьма! Ты, последняя тварь на свете! Господи! Как я тебя ненавижу!       Рой молча слушал монолог друга, нервно кусая губы, но, казалось, в Шоне вскрылся невиданный по глубине пласт гнева. Он сыпал упреки, обвинял, проклинал. Он составлял эпитеты из неподходящих друг другу слов, но суть не менялась, и оставалось очевидным, он просто переволновался. В тот момент, когда Стив почти захлебнулся, Рой произнес: — Я все это знаю, но знаю и то, что люблю тебя. И еще я знаю, что ты все равно простишь меня, потому что тоже любишь. — Я тебя ненавижу, — выдавил Стив. — У тебя нет выбора, — перебил Маккена. — У меня нет выбора. Нет у меня выбора. А он у меня хоть когда-нибудь был, этот твой гребанный выбор?! Чего у меня нет?! Ты вообще нормальный?! — У тебя нет выбора, — повторил Рой, — потому что до тех пор, пока ты не простишь меня, я буду стоять у тебя под окнами и орать на весь мир, что люблю тебя. — Иди ты к черту! — крикнул Стив и бросил трубку. — Иду, — согласился Маккена и улыбнулся. — Прямо сейчас и иду.       Он действительно шел к черту, и если это не так, пусть кто-нибудь рискнет опровергнуть. На рынке многолюдно. Вечный маятник торговли раскачивается монотонно и предсказуемо. Чертова жара! Клубится пыльной дорогой в ад. Чертово столпотворение! Метисы, мулаты, негры, белые жарятся на раскаленной сковородке асфальта. Всюду царит шум, гам, вонь и суета. Рыба, овощи, поделки, одежда… все кипит в адском вареве базарного котла. Тучи мух, слепней и прочей крылатой нечисти кишат приправой к этой вязкой массе, но старухи нет. Нигде. Маккена обошел рынок несколько раз, но так и не нашел подслеповатую индеанку. Если сказать, что он был разочарован, это вообще не произнести ни единого звука. Он был почти сломлен. Этого не может быть, просто потому что не может быть! Она — его связь. Паутинная нить. Энди! Нет! Только не это! Что угодно, только не это! Пожалуйста! .. Где ты, чертова ведьма?! Всплыви из своего адова болота! Появись! Дай мне ответ! У Роя мутнеет в глазах. От жары. От отчаяния. От…       Он обошел рынок еще раз. Старухи нет. Странное ощущения ляпами по коже. То ли жжет, то ли холодит, но волоски дыбом. Словно кто-то наблюдает, считывая информацию с чипа его жизни.       Что-то непреодолимо тянет куда-то. Шесты. Точно. Шесты. Рой удивился. Его никогда не возбуждали танцы на пилонах. Разве, что Стив, но Стив возбуждал всегда. Шест лишь категория определенного вожделения. А еще Энди. Маккена видел только запись. Даже на съемке пилон не просто категория определенного вожделения, а категория сумасшедшего возбуждения. Рой отправился на соседнюю площадь. Макушки пилонов видны издалека. Четыре столба на растяжках. Ты бу-у-удешь меня хотеть. Я заставлю тебя… Мальчишка улыбается, дразня языком, а сам вьется, обнимая. Далекие слова приходят внезапно, но такие объемные. — А если промахнутся? — Тогда не повезло. — Нет. Мне это уже совсем не нравится. Травмы, ожоги, вероятность переломать все кости… — Это мне, а тебе вместо этого самое лучшее. Разве не честно? К тому же, если я промахнусь, ты получишь гарантию, что я никуда не денусь.       Ты промахнулся, Энди, но что стоят гарантии? Сознание Роя распухло. Давит. Еще как промахнулся, Энди! Кадры памяти, словно вспышки далекой канонады. Мгновенные. Быстрые. «Во всяком случае, — такой знакомый голос, — если со мной что-то случится, ты хотя бы увидишь то, чего лишишься. Я еще не профи, но, Рой, сделай скидку».       Рой подошел ближе. Мальчишки на шестах. Толпа восхищенных зевак. Палка как палка. Кусок металлической трубы. Но нет. Китайский пилон. Энди объяснял. И откуда у этой арматурины притяжение такое, что Энди прилип к ней мечтами? И Стив прилип. Потому что не ты! Слова картечью из дробовика. Маккена заворожено наблюдал около часа. Он впервые смотрел на это своим знаменитым взглядом. Взглядом творца. Увлеченность. Ноющее, сосущее чувство, которое выше сопротивления. Это та жизнь, которая зовом крови, плоти, души кипит в тебе, и ты хочешь. Вопреки всему. Вопреки рассудку и здравому смыслу. Ты — творец, и ты безумен. Заражен. Опьянен. Ты — зомбированный наркоман, и тебе нужна следующая доза. А потом еще и еще. И Энди был опьянен, обкурен, обдолбан этой идеей. Стив заразил его. Рой не помнил, когда тот вампиром надкусил мальчишке вену, впрыснув туда этот яд. Маккена заметил лишь тогда, когда он распространился, перемешался с кровью и взыграл. — Трудно это? — спросил Рой, опуская пожертвование в горшочек. — С какой целью интересуешься? Хочешь попробовать? — нагло улыбнулся мальчишка-танцор. — Не уверен. — Не поздно, папаша? — вступил второй мальчишка. — Хотя, — Маккену явно оскорблял тон парня, — почему бы и нет. — Ну, давай. Иди.       Рой подошел к пилону. Коснулся ладонью. Не такой, как в студии или у Стива. Толстый. Шершавый. Обмотанный по спирали нескользящей лентой. Маккена погладил шест. Сжал пальцами. Вот она мечта Энди. И мало в ней эротики до тех пор, пока не вложишь душу. — А если промахнутся? — Тогда не повезло. — Нет. Мне это уже совсем не нравится. Травмы, ожоги, вероятность переломать все кости… — Это мне, а тебе вместо этого самое лучшее. Разве не честно? К тому же, если я промахнусь, ты получишь гарантию, что я никуда не денусь, — слова вспоминаются ощутимо, словно только что сошли с губ. Сошли, но не растворились еще…       Выходит, Рой сам этот шест, с которого соскользнул Энди. Сорвался. И разбился. На пилоне страховка не предусмотрена, и у него ее не было… — Ну, с чего начнем? — голос танцора вырвал Маккену из воспоминаний. — Наверное, мне уже поздно. Ты прав. — Зря. Умереть в постели ты успеешь всегда. — Почему вы это делаете? — спросил Рой. — Риск. Адреналин. В конце концов, это просто здорово. — А травмы? — А что травмы? Оно того стоит. — Понятно. Ну, что ж. Удачи.       Уже вдогонку мальчишка крикнул: — Если все же решишься, приходи! Не пожалеешь!       Маккена еще раз обошел рынок и вернулся в гостиницу. — Стив, — проскулил он, услышав в телефоне голос друга. — Я ходил к черту, только не нашел его. — Рой, даже если бы ты нашел, меня это не интересует. Так что, извини. Я существую параллельно, и мне плевать на все твои изыскания. — Я был неправ. — Да ладно?! Ты перегрелся что ли?! Услышать такое от тебя — редкостная удача! Я счастливец! Но, знаешь что?! Заниматься поиском пропавших людей — не моя специальность! Тем более в таких количествах! Поэтому, я продолжу искать Энди, а о тебе начну беспокоиться только в случае обнаружения твоего трупа! Хорошо?! И кстати, если это случится, не забудь оставить при себе предсмертную записку, чтобы я не ломал голову, что с тобой приключилось! — Стив. Прости. — Уже! И привези Ольге подарок. Честное слово, она не заслужила таких переживаний.       Рой пытался что-то ответить, но Шон положил трубку.       Вечерело. Вода в море мрачнела, как и настроение Маккены. Бутылка текилы заканчивалась, и все выглядело бесперспективно. Рой сидел на песке, тупо уставившись на причал. Ангела не было, как не было и ничего в этом мире. Во всяком случае, так ему казалось. Причал безразлично тонул в подступающем мраке, и Рой чувствовал одиночество. Оно монотонно грызло его внутри, кусая за болезненные места. Маккена запустил пустую бутылку в воду и отправился за следующей. Он почти не помнил, куда и как, потому что нашел себя лишь к середине следующего дня и не в лучшем состоянии. Да и не в лучшем месте. Не больше, не меньше, как в полицейском участке. Он сидел на полу, пристегнутый наручниками к решетке. Вокруг него как обезьянки в контрабандной клетке, застрявшей на таможне, находились еще человек десять. Рой с трудом разлепил глаза и огляделся. Общество выглядело колоритно. Даже очень. Вернее, слишком. Маккена ощупал себя. Документов, как и денег при нем не обнаружилось, зато изрядно болели ребра и надкостницы. Да и на голове ощущались несколько горячих вспухших очагов. А еще он почему-то был босиком и без ремня. Окружающее общество, состоящее в основном из особей местного разлива, поглядывало на него странно. Маккена заволновался. Конечно, стоило тащиться в такую даль, чтобы осмотреть изнутри столь великую местную достопримечательность. Один из арестантов вызывал у Маккены особую озабоченность. Его взгляд напоминал взгляд недельно-постящегося каннибала, и он то и дело цыкал языком, оголяя зубы, покрытые нездоровым красным налетом. Рой явно забавлял его, и тот постоянно демонстрировал жесты невнятного содержания. В сознании Маккены всплыла странная ассоциация. Австралопитек. Рой не знал, кто это и к какой земной эре относится, но сосед навязчиво напоминал ему именно это нечто. Наконец этот питек открыл рот и что-то сплюнул в ладонь. Боже мой! Цепочка, подаренная Энди. Маккена взвыл, рванулся, но наручник не позволил достать вора. Сознание Роя похолодело. В камере поднялся хохот, посыпались ставки. Обидчик радовался. Ему льстило всеобщее внимание, и он заводился все больше, дразня Маккену украшением. Рой бесновался. Еще никогда в жизни он не испытывал такого унижения. Питек приближался к нему на безопасное расстояние, но достаточно близкое, чтобы чувствовалось его зловонное дыхание, раскачивал перед глазами цепочку, издавая при этом какие-то первобытные внутриутробные звуки. Рой почти чувствовал себя съедобной зверюгой, попавшей в западню. Он начал выть, но это лишь раззадоривало обидчика. Сорвись Рой с цепи, он, пожалуй, разорвал бы это чудовище в клочья и не успокоился, пока не размазал бы тонким ровным слоем по камере. Маккена не чувствовал побоев, следуя лишь за слепым отчаянием. Хохот постепенно перерастал в рев. Наверное, если бы Рою удалось отнять украшение, он проглотил бы его в тот же миг лишь бы сохранить. Неизвестно, сколько еще продолжалось бы веселье, если бы все не услышали грозный окрик.       Увесистый сержант с электошокером в руках производил довольно внушительное впечатление. Он выкрикивал устрашающие фразы на какой-то смеси языков, то и дело потрясая оружием. Мгновенно оценив ситуацию, он вызвал подмогу, и в камере стало девственно тихо. Рой слышал удары собственного сердца, неравномерно захлебывавшегося в конвульсиях. Охранник снял наручники, и Маккену вывели в соседнюю комнату. Проходя мимо зеркала, он не узнал собственного отражения. Такой же австралопитек, только чуть лучше сохранившийся. Минут через пятнадцать он уже знал, что вчера дебоширил на площади, полез в драку с полицейским, потом бесновался в камере, в результате чего и был пристегнут наручниками. Далее ему сообщили, что на него наложен штраф в определенной сумме, и он может быть свободен после его погашения. Сержант мило улыбался, хотя сквозь улыбку непрекрыто сквозила ненависть. Рой тоже обнаружил в себе изрядную долю ненависти, так что они были квиты. Маккену мурыжили в кабинете около часа и, наверное, продолжили бы еще дольше, если бы он вдруг не повернул ситуацию в свою сторону. То обстоятельство, что сержант был при исполнении, приобрело вдруг лишь номинальный характер, выдавив на передний план увесистый меркантильный приоритет. В таких случаях закон может и подождать, а заодно и зевнуть, на минутку прикрыв при этом глаза. В общем сержанта заинтересовало предложение прилично заработать, не прикладывая к этому особых усилий. Возвращение цепочки с кулоном в виде фигурки тянуло за собой приличный интерес. Сержант воодушевился, и у австралопитека не осталось ни единого шанса удержать ее у себя. Даже, если бы ему в голову пришла несчастливая мысль проглотить украшение, полицейский непременно изыскал бы способ извлечь ее.       Измотанный, избитый и воняющий помоями Рой вернулся в номер. Настроение его было убито, и он испытывал приступы подступающего непреодолимого омерзения. Он вызвал хостес, наградил его поручением купить ему смену одежды, отстегнул чаевые и отправился в душ. Существо, которое отразилось в зеркале, вызвало у него жалость. Помятый, опухший, грязный, с сияющими синяками, он напоминал себе самому недавнего соседа по клетке. Некогда гордый, независимый и креативный, сейчас он без труда мог бы слиться с толпой обесцвеченных уставших бродяг. Он стоял под струей воды и неистово тер мылом разорванную цепочку, словно пытался отмыть ее от густой жизненной грязи. Потом он пытался отмыть себя, но никак не мог вычистить глубокие внутренние закоулки собственного существа. Ему было больно и нестерпимо досадно. Унижение. Он сполна окунулся в самый глубокий его омут. Его свободная личность с зашкаливающим самомнением была изуродована грубым вторжением… грубым вторжением… Оказывается - это очень просто растоптать достоинство другого человека. Теперь он испытал это на себе. — Как же ты выжил, Энди? — подумал Рой, до побеления сжимая в ладони дорогую вещицу. — Я не выжил, Рой. Мне просто повезло не умереть, — его сознание считало ответ. Наверное, так он подумал сам, только не сразу понял это. — Я изуродовал твою жизнь. — Не страшно. Хуже с душой. Жизнь ничего не стоит, когда мертва душа… — Но… — Я отдал тебе и жизнь, и душу, и тело. Ты сам отказался. Какое тебе теперь дело, что со всем этим происходит? Тебя же не волнуют помои, которые ты вычищаешь из своего дома. Не должно волновать и это. Забудь. Я — прошлое… — Это не так. Прошу, вернись домой. — У меня нет дома. Ты забрал его. Ты забрал все, так что я теперь налегке. — Нет! Энди, нет! — Рой вскочил от собственного крика.       В дверь настоятельно стучали. Хостес принес одежду. Маккена развернул упаковку. Как все просто. Беспредельно элементарно. Деньги. Они решают так много. А когда их нет? А вместе с ними нет белья и носков? А еще еды и лекарств? Когда нет ничего? Рой развернул ладони и уставился на них. Тупо. Ничего. Он держал сейчас это «ничего» в руках и чувствовал, какое оно тяжелое. Тонна? Две? Оно жгло тяжестью кожу, и ее покалывало. Как ты выжил, Энди? Как это «ничего» не раздавило тебя? Как смог ты так далеко добраться? Что ты чувствовал под этим «ничего», когда у тебя только апрель, промокшая грязная одежда и то, что, может быть, еще оставалось в желудке? Где ты, проклятая ведьма?! Я найду тебя! Пусть мне придется перерыть всю Мексику! Пусть я сдохну в этих раскопках! Я найду тебя! Чувство унижения и отчаяния катились в нем в противофазе. Сталкивались, рождая взрывы удушья. Я найду тебя, одноглазая смерть!       Рынок живет своими законами. День изо дня. Столетие из столетия. Вечность из вечности. Товар — деньги. Деньги — товар. Здесь продается все. Жизнь. Смерть. Красота. Уродство. Торговцы липнут, потрясая добром, и Рой уже облапан с головы до ног, но ему все равно. Мозг плавится в полуденном жару. Пережаренные мысли углами карябают черепную коробку. Хочется не думать. Не получается. Мысли застревают, словно сухой кусок в горле, и Рой думает. Вяло. Медленно. Почти из последних сил. Ноет разбитое почерневшее колено. Маккене едва удается наступить на ногу, как в суставе взрывается очередная бомба, начиненная иглами дикобраза. — Зачем ты ищешь меня? — скрипучий голос гвоздит к месту. Рой как коллекционный жук. Разве что и может, так это попытаться повернуться вокруг невидимой булавки, но и это трудно. По спине бегут мурашки. Он чувствует, она смотрит. Оборачивается. Старуха. У него нет слов. Ни одного. Они трусливо спрятались куда-то, и ему нечего сказать. — Зачем ты ищешь меня? — повторяет женщина. — Почему он? Как много букв! Каждый звук протискивается сквозь спазм, оставляя в горле широкие разодранные полосы. — Иди за мной, — говорит индеанка, отворачиваясь и направляясь куда-то.       Рой тащится следом, но она ни разу не останавливается, чтобы посмотреть, идет ли он. Хозяин дал команду, и он как пес следует за ним. Они проходят рынок, площадь, сворачивают в узкий переулок, минуют его. Потом еще один, но Маккена не помнит, куда и как идет. Он заворожено прилип взглядом к черной длинной юбке, расшитой яркой геометрической канвой. Наконец старуха сворачивает в какую-то щель, являвшуюся входом. Рой оглядывается. Небольшое помещение, густо сдобренное лишением мебели и уюта, выглядит сестрой-близнецом индеанки. Оно тоже подслеповато, старо и цветасто. — Что ты хочешь знать? — спросила женщина, протягивая какую-то плошку с водой. — Почему он? — Дай мне бусы, — попросила она, и Рою стало жутко. Откуда она знает, что они при нем?       Старуха долго разглядывала связку, подносила к носу и нюхала. — Мается, — проскрипела она. — Красный, черный и белый. Нет жизни. Нет смерти… — Что ты бормочешь? — не выдержал Маккена. — Нет трех камней… — Я не нашел их. — И не найдешь. Ты дал жизнь, но забрал смерть. Ты не дал смерть, но забрал жизнь… — Я дам тебе денег. Исправь это! — Не могу. Я говорила тебе, но ты не послушал… — Как я мог оттолкнуть его, если так любил?! — Что же ты хочешь теперь? Выбор сделан. Ты сам положил на его весы камень. — Скажи хотя бы, жив ли он? — Рой обреченно опустил руки.       Старуха еще раз поднесла бусы к лицу, и громко вдохнула воздух. — Мается. Ой, как мается, но я чую реку смерти и гнев Миктлантекутли. Жатва прервана. Закон нарушен. Гневить духов опасно. Это юноша выкрал то, что не принадлежало ему. Твою жизнь, хотя ты жертвовал ее добровольно. Это сладкая жертва. Бог смерти не прощает такого. Он позволил тебе выкупить свою жизнь, и ты заплатил за это его жизнью. Он должен был ответить, и он ответил, но есть кто-то, кто прервал эту жертву. — Кто? — Не знаю. — Проси, что хочешь, только скажи. — Его путь закрыт от меня. Дай мне свое тело, и я пройду этот путь. — Тело? Как я дам тебе тело?! Бред какой-то! — Я войду и буду смотреть глазами твоего сердца, ибо оно всегда найдет путь. Сердце не знает сна и покоя. Смотри сердцем, и ты не ошибешься. — Черт! Час от часу не легче! Я не уверен! Что-то это не то!       Старуха не стала спорить, лишь молча протянула назад бусы. — Уходи. Больше я не могу сделать для тебя ничего. — Постой! Тебе-то зачем это?! Зачем ты вообще дала эти проклятые бусы?! Зачем влезла в нашу жизнь?! — Выбор не мой. Он тоже влез в твою жизнь. Почему не спрашиваешь зачем? — Бред какой-то! — Не я тебя искала, и не я рвала эти бусы. Ты. Не мне нужен ответ. Тебе. Не мое сердце кровоточит. Твое.       Она говорила, резко отделяя друг от друга слова, и каждое ложилось внутри Роя весом гранитной плиты. — Ладно. Надеюсь, если я сдохну, твой Микликутли… — Миктлантекутли. — А, без разницы! Надеюсь, он, наконец, удовлетворится. — Уважай духов. Не они идут к тебе. Ты к ним. — Они, по-моему, достаточно уже здесь наследили!       Старуха указала Рою на стул и подошла со спины. Он почувствовал, как на темя легли ледяные клещи. Они потянули голову назад, и он увидел над собой лицо колдуньи. Маккена не помнил ничего более безобразного. Даже австралопитек показался бы ему привлекательнее. Приплюснутый крючкообразный нос с бездонными дырами ноздрей, которые без сомнения являлись щелями, ведущими в ад. При вдохе они расширялись, заставляя шевелиться частокол волосков, и Рою казалось, что его вот-вот засосет через них. В глазах начало темнеть, и старуха преобразовывалась в бесформенную субстанцию. Он чувствовал, как эта субстанция проникает в него через нос и протискивается внутрь. Холод опускался по телу, постепенно заполняя его до отказа. Прошло какое-то время, Маккена открыл глаза и ужаснулся. Мир состоял из субстанций. Картинки, звуки, запахи — все превратилось в эти субстанции. Одни из них двигались, другие оставались неподвижными. Рой едва мог осознать, что теперь видит все в другом измерении. То ли тепловом, то ли энергетическом, он не понимал, но это был его мир, записанный на чужеродный носитель. Иносущный режиссер внедрил его в свое болезненное воображение, и он вынужден теперь в нем существовать. Он словно просматривал негативы на пленке, только они были цветные и от этого еще более странные. Вскоре Рой заметил, что движется вдоль размазанной полупрозрачной полосы. Вернее не он. Нет, ну он, конечно, только пропитанный вязкой массой, которая одновременно и отдельно, и совместно с ним тоже двигалась вдоль полосы. Его стало двое. Не два, а именно двое, и это «двое» было теперь им одним. — Что это? — как будто спросил он, но голос напомнил звучание старой виниловой пластинки, крутящейся на слишком низкой скорости. — Запах, — так же мысленно и растянуто ответил как бы он сам внутри себя. — Запах? Чей? — Его жизни.       Рой присмотрелся. Сомнений не было. Он сошел с ума. Мысль показалась здравой. До определенного уровня. Если он осознает, что сошел с ума, значит, это не так. А как? Шизофрения? Раздвоение сознания? Он почти поставил себе диагноз. Хотя нет. Это, кажется, гораздо хуже. Как можно видеть запах? Это почти то же самое, что слышать цвет. Наверное, ему уже не помочь. Жаль. Молодой, вроде бы, еще. Надо было меньше пить. Что там от пьянства? Цирроз печени? У него явный цирроз мозга. Последняя стадия. Крайняя. Как бы там ни было, но он продолжает перемещаться вдоль туманной полосы, впереди которой движется неясный расплывчатый силуэт. Медленно. Тяжело. Рой не знает, откуда, но он чувствует это. Через какое-то время становится заметно, что полоса неоднородная, а состоящая из разноцветных штрихов. Тона приглушенные и странные. В природе похожих нет. Во всяком случае, он таких не видел. Маккена решил, что у него болезненный бред. Этого и следовало ожидать. Особое видение художника, когда он раскладывает мир на тонкие пласты, чтобы после явить в идеальной гармонии. Первый раз ему непреодолимо захотелось ничего не раскладывать, но увы… все обходилось без его желания. — Что это за полосы? — спросил Рой то ли себя, то ли кого-то еще.       Ответ всплыл, как бы сам собой. Белый. Он был даже не белый, а с какой-то внутренней желтизной, и словно все это смешано с молоком. Белый — это Энди. Мальчик только начал жить и не успел еще впитать тонны жизненной пыли. Широкие мазки бурой краски. Она похожа на засохшую кровь, выцветшую на солнце. — Что это? — Боль его тела. Физические страдания. Тело смято. Разбито и терпит страшные муки. Он очень болен, и эта бурая краска то, что он чувствует.       Маккена всматривается в силуэт. Сквозь мазут проступают разорванные серебристые пятна. Они как разводы жира в воде. Только контуры изломаны. Соединяются краями, расходясь в других местах, потом наоборот. Эти пятна никак не могут соединиться в единое. Так и плавают, притягиваясь и отталкиваясь друг от друга. Душа. Каждое пятно словно покрыто оболочкой. Темно-серой. Как мокрый асфальт, только еще темнее. Это тоже боль. Боль души. Она сковывает ее. Сжимает, поглощая собой. Замещает, пуская метастазы. Рою не по себе. Энди чистый. Светлый. С серебристой душой. Ангел во плоти. Порочный не по воле. Падший. Сломанные крылья. Скомканная душа. Человек. Человечек. Маккена видит, как собираются тяжелые капли, становясь густо-стального цвета. Срываются. Падают. Дробятся, и он идет, наступая на них. Они повсюду. Как расплавленные шарики металла. Душа, разбитая вдрызг, словно ее взорвали, и она разлетелась мелкодисперсной пылью, и теперь исчезает, опадая кусками.       Рой смотрит на силуэт впереди, а он еще тоньше, еще прозрачнее. Он едва различим. Светлые тона разбавлены. Размыты. Их словно поглотили этот бурый и темно-серый. Боль. Повсюду. Словно все состоит из нее. — Боже мой, Энди! Как же ты выжил?! — Я не выжил, Рой. Мне больно. Очень, но это даже хорошо. Я даже рад. Так я могу понять, что хотя бы попытался любить кого-то. Не все так плохо. Так я хотя бы знаю, что способен любить, а это много. Я благодарен… — Где ты, Энди?! Где?! — В прошлом, Рой. Оно мое, потому что никто не может изменить его…       Слова тают, становясь такими же прозрачными, как и силуэт. Они несут в себе влагу и свежесть. Как после дождя. — Что происходит?! — Маккена кричит внутри самого себя. Он не владеет голосом, и слова неподвластны ему, но он кричит. Чувствует, что кричит. Рой зажмуривает глаза. Впереди хлопок и вспышка. Словно кто-то пустил петарду, но она ушла, так и не взорвавшись. Пошла по спирали, раскручиваясь воронкой, и исчезла. А дальше темнота. Кромешная. И очень тихо. Много тише, чем в жизни. — Что это?! Что происходит?! — Это смерть.       Слова одновременно взрываются во всех клетках, и почти слышно, как лопаются их оболочки. — Стой! Нет! Верни все назад! — Зачем? Ничего нельзя изменить.       Рой хочет броситься, чтобы остановить петарду, но не может. Он лишь зритель. Без тела. Без воли. Мир прошлого за стеклом. Запаян в прозрачную колбу. Как ни царапай ее ногтями, как ни старайся впиться зубами, он останется незыблемым и недоступным. — Не дергайся, — шепчет кто-то. — Я остановлю для тебя мгновения.       Пленка прошлого. Кадры. Быстрые. Миллиардные доли секунды. Взбесившаяся створка на объективе кинопроектора. Щелкает, словно срубает время наточенным ножом. Машина скорой помощи резко останавливается. Хлопают двери. Энди лежит головой на коленях женщины… У парня судороги. Его трясет. Он распахивает безумные глаза, а после вновь проваливается в небытие… Мелкий дождь сыплет на лицо муку, а мальчишка задыхается. Поверхностное хриплое дыхание, кашель, изо рта брызги сукровицы. Умирает. Тяжело и медленно…       Пульс падает! Сердце не прослушивается! Он уходит! ..       На три — разряд! Раз! Два! Три! Разряд! ..       Тело вскидывается и безвольно падает вниз…       Блядь! Еще! Раз! Два! Три! Разряд! Сокращений нет! ..       Время?! Три пятнадцать! Смерть! ..       Темнота. Вакуум. Нет ничего. Ни времени, ни пространства, ни измерений. И в этой пустоте заевшее сердце. Нет, не сердце. Насос, потому что Рой больше ничего не чувствует. Ощущает только, как открываются и закрываются клапаны, протягивая сквозь себя взбродившую кровяную субстанцию.       Секунды оборачиваются по кругу. Время словно клубится, проходя одни и те же витки. Легкое дуновение касается лица. Оно не сильнее чем было бы от падения пухового пера. Нечто, похожее на облако, плавно скользит вниз, осыпаясь серебристым мерцанием. Искорки вспыхивают, гаснут, рождая новые. Т-ш-ш. Так возвращается душа. Легкая-легкая. Почти невесомая. Т-ш-ш… — Он вернулся? — Да-а-а, — звук тоже легкий. Такой, чтобы не нарушить движение мерцающего облака. Чтобы не спугнуть. Не сдуть его. — Смотри-и-и….       Слабая жизнь. Ободранная и лишенная оболочек. Трепетная. Уязвимая еще. Она как туман. Бестелесная и прозрачная… Пульсирует тонкой жилкой.       Рой опять следует вдоль полосы. Только она теперь ниже. Чуть достигает высоты голени. И в ней опять те же странные штрихи. Только гуще и тяжелее. Они не дают ей подняться. Давят. Маккена движется почти на ощупь. Полоса тает, исчезает, едва осязаемо появляясь впереди. Теперь это чуть заметные туманные штрихи. Я не выжил, Рой.       Вдруг что-то возникает на пути. Оно не твердое, не мягкое, не холодное, не горячее. Оно есть, и это все его характеристики. Полоса проходит сквозь него, словно сквозь пустоту. Словно его нет. Маккена не может, потому что оно есть. — Пропусти! — это уже не его голос, хотя и рождается из его нутра. — Нет! — Как же ты выжил, Энди? — Я не выжил, Рой… Мальчишка вскочил. Испарина проступает сквозь кожу. Выдавливается, как мясо из мясорубки. Амплитуда сердца колотится от темени к ступням. Оно бьется неравномерно. Мечется испуганным зверем. Сквозь его удары парень слышит в гостиной какой-то шум. Наверное, опрокинулся стул, и кто-то тревожно разговаривает. — Вставай, Энди! — задыхаясь, просит Капли Дождя. — Скорее! Прошу тебя! — Что случилось? — недоумевает мальчишка. — Все потом! Скорее! Времени нет совсем! Как я не видел раньше?!       Энди втискивается в джинсы. — Оставь все! — срывающимся голосом торопит Джек. — Тебе не нужно ничего!       Он хватает парня за руку и тянет. — Прошу тебя, скорее!       Внутри закипает какой-то коктейль. Осадок недавнего сна, замешанный на взрывах иррационального страха, всеобщая паника, толчки болтающегося по искаженной сфере сердца, все перемешивается и выплескивается как из трясущегося сосуда без крышки. От дома шамана навстречу бежит задыхающаяся Джил. Ноги подводят ее, но она не обращает внимания, протягивая Джеку бубен и какой-то мешок. — Надеюсь, все правильно! — она кричит вдогонку, но у старика уже нет сил ответить. Он лишь поднимает руку в знак благодарности. — Поспеши, Энди! — шепчет шаман. — Ветер ночи умирает! Утренний тонкий и слабый! Он не поднимет тебя! — Ничего не понимаю! — пытается что-то спросить мальчишка. — Нет времени! Потом!       Траву еще не косили, и на лугу она высокая. По пояс. Предрассветный туман стелется покрывалом поверх макушек. Ночь испаряется и тоньшает. Джек остановился, наклонился, опершись ладонями о колени. — Стар я, — шепчет старик, и из груди вырывается хрип. — Что случилось? Объясни мне, наконец, — настаивает Энди. — Посланник духа смерти… Близко. Слышу. Его запах… Ничего не спрашивай больше. Все потом. После. Дай мне бубенцы. Там в мешке и помоги застегнуть на щиколотках. У меня в глазах темно. Того и гляди, завалюсь.       Энди молча повинуется, помогая старику. Тот достает какие-то горшочки с краской, обмакивает пальцы и наносит поперек лица черные и белые полосы. Широкая и темная ложится от виска к виску, обрамляясь более узкими белыми. Вторая спускается ото лба через нос, губы и шею и теряется на груди. Чуть ниже появляется разорванный снизу конус, перечеркнутый поперечиной с загнутыми вниз концами. Джек выпрямляется, поднимает к небу руки и что-то кричит. Древний язык навахо. Шаман призывает духов. Он скрещивает руки над головой ладонями к небу, а после разводит, словно натягивая на себя невидимый пузырь. Наклоняется, обнюхивая траву и вытягивает перед собой одну руку, оборачиваясь и описывая ею широкий круг. Трава клонится под невидимым ветром, образуя вокруг мужчин широкую воронку. Везде так тихо, что ее шелест слышится обостренно. Старик замирает, окидывая взглядом окрестность, вновь принюхивается и словно ждет чего-то. Он описывает рукой еще один круг, выслушивая шелест, и после ощупывает ладонью воздух. Проходят минуты, и он легко топает ногой, лишь приподняв пятку, и звон бубенчиков на браслете разносится по округе. — Подойди, — Капли Дождя. — Только тихо. Дай мне краски. — Что все это значит? — Т-с-с.       Шаман спешит. Обмакивает пальцы в краску, быстро наносит на тело Энди похожий рисунок… Вдруг он резко оборачивается, выставляя перед собой ладонь, и начинает танцевать. Он напоминает птицу, двигаясь на согнутых ногах и широко разведя руки. Звуки его голоса усиливаются, как усиливается и звон бубенцов. Энди постепенно начинает понимать, что с ним тоже что-то происходит. Это что-то становится сильнее его воли и уже диктует свою. Внутри собирается комок, висящий на многочисленных растяжках. По каждой из них как по трубе под давлением к центру что-то движется. Мальчишка не замечал, что его трясет, словно реактивный самолет, в турбину которого попала вода. Он не почувствовал, когда упал, словно кто-то одним рывком скосил его как стебель. Он, наверное, даже потерял сознание, исторгаясь нечеловеческим вскриком. Все идет кругом. Поднимается ветер, взметнувший к небу клубы пыли. Капли Дождя продолжает танцевать, неистово ударяя в бубен и сотрясая обезумевшие погремушки. На предрассветном светлеющем небе сгущаются тучи, словно он повернул время вспять, но шаман продолжает призывать ветер. Вверху в тучах что-то зарычало, как будто столкнулись и обтерлись бортами два огромных лайнера. Пыль заволокла пространство, продолжая кипеть и сворачиваться клубами. Трава в ужасе жалась к земле и неистово шелестела молитву о спасении. Мутный рассвет разорвала молния. Грозный бог неба желал знать, кто посмел его потревожить, и Капли Дождя держал ответ. — Что они делают? — испуганно спрашивает у бабушки подоспевшая Тиа. — Они знают, что делают.       Еще один раскат грома. Грохот рвет пространство, и женщины в испуге жмутся друг к другу. Молния разбитым зеркалом крошит пространство, и все видят, как в этом огненном всплеске взмывает силуэт птицы. Это не сова и не летучая мышь, потому что полет мгновенный и мощный. Проходят секунды или века, или даже тысячелетия. Никто не знает, потому что нить времени разорвана, и растрепанные концы мечутся беспорядочно и неистово. Провода под напряжением, которым уже не соединиться. — Что это?! — восклицает Тиа, обсыпаясь крупной испариной. — Душа. Он пытается спасти ее, — шепчет Джил, крепче прижимая к себе внучку.       Вокруг, словно образуется огромный смерч, взмывает вверх, рассекая тучи, и обрушивается на землю тяжелым ливнем, смешанным с крупным градом. Свинцовое свечение закоротившей проводкой трещит на горизонте, являя зрителям ужасную драму. На фоне зловещей декорации две птицы… — Джек, пожалуйста, — шепчет Джил, кусая губы. — Ты можешь. Пожалуйста. Если нужно, возьми мои силы. Возьми жизнь, только пожалуйста, Джек…       Ястреб и сова выписывают широкие круги, готовясь напасть в любую секунду. Они равны по красоте полета и силе его. Огромные разлеты крыльев режут пространство… — Кто ты?! — Посланник! — Кто отправил тебя?! — Тот, кто принес жертву Миктлантекутли! Я пришла по следу. Покажи мне его. Я хочу видеть. — Нет! — Я не причиню зла… — Не верю! Ты лжешь! Кто ты?! — Та, что кладет на весы камни. Я дала ему жизнь! Я хочу видеть ее! — Она – моя! Твое кольцо разорвано! Скажи тому, кто послал тебя, что у него нет жизни! — Но я вижу, он здесь… — Его здесь нет! Здесь только тело! — Зачем ты отшвырнул его душу? Пытаешься спасти?! — Пытаюсь! Она моя! Я ее хозяин, и действую по законам, которые принял, а ты вернись в свои пределы! Кольцо разорвано! Камни потеряны, и ты не можешь диктовать волю! Подчинись и уйди с миром! — Два конца нити. Он умирал дважды. Покажи мне узел, и я покину тебя. — Я сказал, нет! — Тот, кто послал меня… — Тот, кто послал тебя, выкупил свою жизнь, и не ты, он положил последний камень! Я собирал ее по крупицам… — Но ты не собрал всю! — Не собрал. В ней тоже не хватает этих камней. Он не под землей, не над землей. Я буду держать его столько, сколько смогу! Когда он будет готов, и силы ветра наполнят крылья, я отпущу его! Зов прошлого слишком силен! Я связал из него узел! Скажи тому, кто послал тебя, пусть ждет! Ты дала выбор, почему настаиваешь сейчас?! Уйди с добром! — Если я откажусь? — Я буду биться с тобой, и даже Йеи не решат этого поединка! — Йе-е-и… Если ты одержишь победу? — Выживут все. — Если я? — Погибнут все.       Рой очнулся на полу. Зверски болела голова. Казалось, кости черепа лопнули, и через щели внутрь сочится жар. Маккена открыл глаза. Он, наверное, поверил бы, если бы кто-нибудь сказал, что его утопили в чернилах. Его окружала какая-то навязчивая муть. Она была повсюду. Перед глазами, во рту, в легких. Даже кости почернели, пропитавшись этой мутью. Потом он ощутил привкус крови. Падая, он прикусил язык, и теперь не мог шевельнуть, потому что он распух. Рой попытался приподняться и почти захлебнулся в приступе кашля. — Пей, — проскрипела старуха, протягивая Маккене плошку. — Что за вонь? Что за дерьмо ты мне суешь?! — То, что развяжет узлы на твоих венах. — Какие узлы?! — воскликнул Рой, машинально взглянув на руки.       На кровеносных сосудах действительно проступали комки, словно внутрь были втянуты рассыпанные бусины. — Чтобы посмотреть прошлое, надо остановить время и пустить в обратный путь, а потом вновь остановить и восстановить его ход. Отсюда узлы.       Подавляя приступ омерзения, Маккена отхлебнул зелья. Он не стал бы спорить, если бы ему сказали, что в состав напитка входит птичий помет, сушенные половые железы скунса, протухшие рыбьи кишки и еще что-то, напоминающее аммиачную селитру. — Я показала тебе то, что ты просил. Не ищи его. Жди время. Много времени. Ты сделал свой выбор, теперь его очередь сделать свой. — И это все?! Все, что ты можешь сказать?! — Это не то, что я могу сказать. Это все, что ты выбрал. Заплати мне теперь. И убирайся! Знай, не его ты убил! Себя! Он лишь заплатил за это! — Сколько ты хочешь? — Столько, сколько сочтешь нужным. На такие вещи нет цены. — Неужели ты еще не обшарила мои карманы? — Посмотри сам. Если бы ты шел к вору, ты шел бы не ко мне.       Рой вытащил тысячедолларовую купюру. Ему хотелось поскорее убраться из этого вертепа. — Ты щедр, но это не по воле. Дай столько, сколько будет от сердца.       Маккена достал пятисотдолларовую купюру. — Благодарю тебя. Иди спокойно. Время прольет много воды прежде, чем он позволит подступить к себе… Жди.       Ливень прекратился, и следом обрушилась оглушающая тишина. Мир парализованно застыл в испуге. Ни одна травинка, ни один листок не смели шевельнуться, и лишь медленной испариной от земли поднялся туман. Он заволок пространство, становясь непроницаемым. Бабушка Джил опомнилась первая. — Кажется, прекратилось, — неуверенно произнесла она или даже скорее спросила. — Не знаю, — также неуверенно прошептала Тиа. — Надо подойти. — Побудь здесь. Я сама. — Счастье, что этого не видел Мартин. — Значит, ему не надо было. Духи ведут нас, и если они отправили его прочь, значит, так надо. Погоди здесь. Я пойду посмотрю.       Она шагнула в туман, и он снова сомкнулся за ее спиной. — Бабушка! — попыталась крикнуть девушка, но оборвала себя на половине слова.       Джил осторожно ступала по траве. Она изломана и смята, словно недавно здесь терпел крушение внеземной летательный аппарат. — Джек! — осторожно позвала Джил. — Дже-е-ек! Туман обволакивал слова и, казалось, что она просто громко шепчет. — Джек! Где ты?! Я не могу найти тебя! — Я здесь, — услышала она ответ откуда-то со стороны и снизу. — Джек! Я не вижу тебя! — Когда глаза слепы, ищи сердцем, — где-то совсем близко ответил старик.       Женщина слышала, как он устало улыбается. Капли Дождя сидел на земле, придерживая на коленях голову Энди. Парень был еще без сознания. Пятна от носового кровотечения испачкали щеки. От них и от рисунка он выглядел подстреленной птицей. — А, — начала испуганно Джил. — Он сейчас вернется, — ласково перебил старик. — Он уже близко. Прислушайся. — Да. Я схожу за Тиу. Я сейчас. Быстро. — Уже не спеши. Все хорошо. — Я молилась за тебя… — Я слышал, дорогая. Без тебя я бы не смог. — Только не говори, что великому шаману не обойтись без женской помощи. — Шаман обойдется. Я нет. А он молодец, — прошептал старик, глядя в лицо мальчишке. -Душа легкая. Ветер поднял ее. — Действительно, — лукаво произнесла Джил. — Легкий такой был ветерок. Пушистый. Тот, кто дал тебе имя, был прав. Всего лишь несколько капель дождя.       Старик не ответил, лишь загадочно моргнул глазами. * Как ты выжил, Энди?