Мир, который без меня. Альтернативный гей-роман. Книга 2.

13. Resist. — Господи! — воскликнул Том, завидев в дверях Энди. — Что с тобой случилось?! Не иначе тебя сбил товарный поезд! — Иначе, — вяло улыбнулся мальчишка. — Я его сбил. — Не повезло, — глубокомысленно заключил повар. — Кому? — Поезду. — А если честно, — издалека начал Том, — ты нешуточно помят. — Капли Дождя вытряхнул из меня душу… — В смысле? — В прямом смысле. Вытряхнул, запустил подальше, потом поймал и обратно вогнал. А еще это.       Энди спустил с плеча рубашку. Там в ореоле воспаленной кожи красовалась татуировка. Сокол, расправляющий крылья и когти. Нет, он скорее складывал крылья и распластывал когти, уже готовый впиться в добычу. — Я думал, сдохну, не сходя с места. — Вот черт! Мастеру надо оборвать руки! — Не надо. Это оберег. Его наносили древним способом. — А что, посовременнее что-нибудь придумать было нельзя? Мы вроде бы живем в развивающемся мире… — Нельзя. Джек таскал меня к одному шаману-оджибве (1). Он — специалист… — Вижу. Слушай, тебе бы антибиотики. Как бы заражения не было. — Не бойся, друг. После того, как Капли Дождя швырялся моей душой, меня не так просто убить. Знаешь, что он мне сказал? — Прикинь, не знаю. — Он сказал, что меня теперь не убить. В сражениях я бессмертен. — Вдохновляет. Н-да. — Честное слово, я когда вспоминаю, у меня прям мурашки по коже. — Видать, оно того стоило. Не каждого шаманы бессмертными делают. На тебе клеймо избранности.       Энди пересказал Тому все, что с ним произошло позапрошлой ночью. — И что? Как ты после всего этого? — Как видишь. Дышу неравномерно. Через два раза на третий. — Свихнуться можно. Вот уж действительно живешь и не представляешь, что под боком такие вещи происходят. В следующий раз, когда решишься на вторую татуировку, спроси меня. У меня чудный мастер есть. Старым дедовым способом, оно понятно, но как-то воспользоваться благами цивилизации не помешает. — На вторую?! Ты шутишь что ли?! — Решишься! Решишься! Вот увидишь. Обычно те, кто набил первую, всегда идут на вторую, третью и так далее. — Нет уж! Спасибо большое, но я как-нибудь пешком постою.       Том еще раз оглядел изображение. — Н-да. А чем он это делал? Уж не ржавым ли гвоздем? — Если скажу, не поверишь! Пером сокола. — Я так и думал! Тебе осталось воткнуть перо, и ты - настоящий индеец. — Надеюсь, ты имеешь ввиду воткнуть в волосы, а не в задницу? Уже. — Зачем в задницу? Что уже? — не понял Том. — Уже, — гордо повторил Энди. — Я теперь обладатель счастливого права носить одно. — Да ладно?! — Правда! Мне его вручили почетно. — Ну, тогда тебе бы курточку с бахромой… — Есть. Подарили. Сложились все и подарили. Сказали, все равно к осени покупать, так что пусть подарком будет. Честно говоря, мне так приятно. Я даже расстроился. — Почему расстроился? — Живем, каждый цент по десять раз пересчитываем, а тут такой подарок. Стыдно как-то. — Брось! Он же от души. Они любят тебя.       Том задумчиво замолчал. — Слушай! — словно спохватился он. — Тебе теперь только коня не достает. Ну, чтобы прерии покорять. Что за индеец без коня? Так, ерунда самоходная. — С конем повременим. Не по карману конь пока. Разве что игрушечного купить… — Зачем игрушечного? Есть у меня один коняга. Ух, и ретивый! Застоялся мальчик в стойле. Никто на него сесть не рискует. Боятся богу душу отдать. А ты сможешь. Ты же теперь бессмертный. По тебе и конь! Давай научу! Летать будешь впереди собственных визгов. Страх потеряешь. Он попросту тебя не догонит. — Не, Том. Мне нечем заплатить. — А я спрашивал деньги? Не продается он. Только если просто отдам. Я выгуливаю его иногда, что б не забыл, как ветер напрягать. — Нет. Я так не могу. — А не так можешь? — Нет. Я и, правда, не могу. — То есть, ты откажешь другу в подарке? Не по-байкерски это. Хреново как-то.       Том обиженно отвернулся и принялся неистово рубить капусту. Энди мялся еще какое-то время, потом подошел и положил руку на плечо повара. — А хозяин-то его где? — Чего интересуешься, раз все равно брать не хочешь? — Ну… так. — Погиб он. Десять лет назад. Друг он мой был. Лучший. Все говорил, что как помрет, что б в прерии его похоронили. Лежать, говорит, буду и слушать, как моторы над головой ревут. Все боялся, что на том свете скучно и тихо будет. Н-да. Хороший мужик был. Настоящий. У меня отца не было, а у него семьи. Вот он и считал меня за сына. Лет в шесть первый раз на мотоцикл посадил. Мама все ругалась, а он смеялся. Говорил, судьбу не обогнешь. Вот сам и не обогнул. Помню, привяжет сзади пустые консервные банки и грохочет ими. Смерть, говорит, пугаю, вот она и отомстила. Колесо лопнуло. Он, наверное, даже понять, что умер, не успел. По кускам собирали… — Прости. Я не знал. — А кабы и знал?! Разве это что-то изменило бы? — А ты почему на этом мотоцикле не ездишь? — Пробовал. Не получилось. — Почему? — Сентиментальность мешает. Все мне кажется, не достоин я. — Так ты хочешь, чтобы теперь я смерть пугал? — Ты пойди, найди ее сперва. Сдается мне, после того, что с тобой происходило, она от тебя шарахаться будет. Это тебе, друг мой, не банками грохотать! Байк Ника десять лет такого как ты ждал. К тому же, у тебя нет отца, у меня сына. Считай, я тебя за него держать буду. Ну, что? Идет?       Энди колебался, потупив глаза. — Ну, давай уже поладим как-нибудь, а? Перо у тебя есть, — подзадоривал Том, — куртка есть, татуировка есть! Бери коня для полного набора! — Но… — Спасибо скажешь после! — Спасибо, Том. — Вот это другое дело! Мужской разговор! А то могу — не могу!       Мальчишка взвыл, когда огромные лапищи повара стиснули его плечи. Энди зажмурился и мгновенно покрылся от боли потом. — Ты что не рад?! — Рад, — выдавил парень, - но, пожалуйста, не мог бы ты освободить мне плечо? — Вот черт! Забыл совсем! Прости! Но это так, для закрепления договора! Ладно уж! Живи пока! — Угу. — Ну, ладно, — изменился в голосе Том. — Все это замечательно, но хочу напомнить, что татуировка — не приговор. Давай берись за морковку. Сегодня прямо глаз радуется. Ни дать ни взять не морковь, а игрушки для одиноких женщин.       Энди чистил овощи и думал. Странно, но мир состоит из миров. В каждом свои законы и своя правда. А еще население и границы.       Мост. Вода, которая пахнет болотом. Она и сейчас пахнет. Он не сомневался. Все понятно и разграничено. В том мире он никто. Так, грязь из-под ногтей. Отброс общества, и оно брезгливо обходит его стороной, чтобы не запачкаться. Мир с мечтами, но без надежд. Дешевый и честный. Полностью лишенный полутонов. Два цвета. Вот черное, вот белое. Живешь, как бродячая собака, и подыхаешь так же.       Мир Роя и Стива. Сытый, теплый, уютный. Мир удовольствий, где мечты и надежды соединяются, образуя органичную молекулу. Все условно и непонятно. Все состоит из оттенков и мазков. Мир с претензиями и амбициями. Мир эмоций и чувств. Другие законы и другие права. Мир, дающий возможности.       Этот мир. Мир Тиу, Мартина, Тома. Мир Капель Дождя и Джил. Он раскрашен простыми красками. Мир, в котором вновь рождаются мечты и надежды. Мир, который принимает тебя таким, какой ты и есть. Бесхитростный. Лишенный подлости и грязи. Спасающий и хранящий.       И еще один. Наглый, грязный, потребительский. Который нахрапом проникает вовнутрь и оставляет заляпанные отпечатки. Мир, в котором каждая минута пересчитана на деньги. В нем все продается и покупается. Мир, в котором котируются только обложки, и никого не интересует содержание книги. Мир лицедейства, заключенный в актерское мастерство исполнения чувственных трюков. Мир, который отпустит лишь, когда будет выполнен договор с судьбой, заключенный в зверскую шестизначную цифру. Он тоже неоднороден. Не все в нем облачено в пошлую оболочку.       Энди подумал об одной клиентке. Она становилась постоянной, и мальчишка даже питал к ней некоторую нежность. Как к первому партнеру. Дженни была не совсем юной особой, хотя это неправда. Она была очень не юной особой. Только снаружи. Внутри у нее гнездился шелковистый игривый зверек. Она была и не совсем бедной особой, поскольку могла себе позволить выслать за мальчишкой личный автомобиль с шофером. Вся проблема ее заключалась в том, что Дженни больше тридцати лет была замужем за очень непростого характера человеком. Когда его не стало, она оглянулась и обнаружила, что не видела в жизни ничего, кроме чопорного поведения на скучнейших приемах, классического нудного секса раз в две недели и необходимости быть благодарной за такую жизнь. Ей запрещалось выходить из дома без сопровождения, иметь подруг и звонко смеяться. Вдова унаследовала после мужа определенное состояние и соответствующие этому обстоятельству проблемы. Теперь она и сама боялась выходить без сопровождения, не знала, где найти подруг и уже не хотела смеяться звонко. Поскольку детей у нее не было, она решила потратить на себя полученное состояние и вскоре поняла, что не знает как. Фобии, выскочившие как прыщи заставляли ее оставаться дома. Боязнь открытого пространства сменялась боязнью закрытого, страх перед толпой переходил в страх одиночества… В конце концов она решила тихо угаснуть, но в этот момент внутри вспыхнула маленькая лампочка, и Дженни откликнулась на ее огонек. Она покопалась в себе и вскоре обнаружила достаточно интересные раритеты. Ей все еще хотелось шалить, вести себя неожиданно и непредсказуемо, а еще захотелось мужчину. Ну, наверно. Но поскольку ее эротическое представление о мужчинах застряло на уровне «до замужества», она кое-как решилась купить себе продажного мальчика, правда выдвинула к этому одно единственное и очень простое требование. Он должен быть лучшим. Поскольку самым надежным советником в данном вопросе по ее мнению мог оказаться садовник, поставляющий в рестораны цветы из фамильной оранжереи и славившийся любовью к посещению злачных мест, Дженни и обратилась к нему. Тот был польщен оказанной ему честью и особенно внезапно свалившимся вознаграждением, и со всей ответственностью пустился в изыскания. Это длилось недолго, и выбор пал на Энди. Пробная сделка была оформлена на несколько часов, включила в себя все надлежащие скидки и обговорена с претендентом. Разум парня, занимавшийся нехитрой бухгалтерией, дал некий сбой, не совсем четко обрисовав, кто именно являлся его нанимателем. И тут мальчишка струсил, решил дать задний ход, но стрелки на рельсах уже были переведены, и он оказался в тупике. Что делать с женщиной он толком не знал, как и не знал, что она окажется особой весьма интересного возраста. Тот единственный раз с кассиршей из кафе был не в счет, потому что получился спонтанным и смазанным. В общем Энди тогда ничего не понял. — Том, — в тот день спросил парень. — А ты с женщинами спал?       Повар издал какой-то неопределенный звук, повисший между удивлением, недоумением и попаданием врасплох. — В общем-то я только с ними и спал. — И как? — Вроде бы нормально. А ты чего интересуешься-то? Ты как бы это… того… — Вот придется как-то этого стать, только вот не знаю… — Тебе инструкции нужны, что ли? Так ты бы прямо так и сказал? — Ну, так я и собирался. — Все пучком будет! Слушай сюда. Элементарно. Короче, ты должен сделать так, чтобы она поняла, что ты даже не мечтал о таком куске… — Дерьма, — вставил Энди. — Дурень ты! Счастья! Что это вообще лучшее, что могло с тобой произойти. Ты должен изобразить, что ты чуть не помер от удовольствия. Понял? А девка-то хоть ничего? — Девка. Бабка! Как бы мне так измудриться, чтобы она не померла часом без разницы от чего. — Н-да, — заключил Том, и фраза пробрела философский оттенок. — Тут я мало, что понимаю. Но ты это, не переживай. По ходу дела воткнешь, что куда. — Куда я себе представляю. Было бы что. — Ты это… когда начнешь, не гони. Аккуратненько так. Постепенно. Прощупай все неспеша… — Что прощупать? — Обстановочку вначале, потом будешь щупать все остальное. Н-да. А платят нормально? — Обычно. Три часа. — Я бы столько не выпил. Раньше бы помер. — Вот и я боюсь, что не выпью. — В общем-то, насколько я понимаю, женщины любят чувствовать себя желанными… Не знаю, как там у мужиков… — Проще, — улыбнулся Энди. — Слу-у-шай! — Тома вдруг осенило. — Кажется, я знаю, что подействует безотказно. Купи цветок. Сильно не разоришься, а себе поможешь. — Цветок? — Ну, да! Один! Это так классно! — Один? — уточнил мальчишка. — Вроде бы без претензий, и перебора не будет.       В этот момент в дверях появился Дав. — Энди. За тобой приехали. Давай собирайся. — Погоди! Как приехали?! Я не готов. Я воняю маслом и котлетами! Мне нужно время… — Так чего ты стоишь?! Валяй! Иди, смой с себя котлеты.       Энди подошел к машине. Водитель был ухожен и наглажен так, что, казалось, еще немного, и он захрустит как мадагаскарский таракан под подошвой. Парень видел, как он оценил его, измерив взглядом с головы до ног. — Добрый вечер, господин Джалалли, — безэмоционально зачитал тот. — Миссис Дженнифер ждет вас. Могу я поинтересоваться, вы так поедете? — Можете, — стараясь копировать его интонации, ответил мальчишка. — Я готов.       Водитель открыл перед Энди дверцу. И хотя он сдерживал себя, было заметно, насколько ему это неприятно. Его взгляд словно покрывал парня какой-то дезинфицирующей пленкой, видимо, для понижения риска заражения.       Салон машины выглядел также стерильно, как и водитель. Он даже пах дорого. Энди чувствовал себя неуютно, если не сказать, что отвратительно. — Остановите, пожалуйста, возле цветочного магазина, — парень старался говорить как можно более безразлично. — Мне надо купить для миссис Дженнифер цветок. — Безусловно, — ответил водитель, а потом добавил: — У миссис Эдда свои оранжереи. Имейте ввиду, она разбирается в цветах и любит дорогие.       Он особо выделил слово «дорогие», словно старался унизить Энди. Мальчишка почувствовал себя половиком, о который только что вытерли ноги. — Безусловно, — не заставил себя ждать парень.       Особняк утопал в изнеженной зелени. Все подчинялось законам выверенной гармонии, которая переходила в дом и продолжала царствовать там. Энди мялся в дверях с букетиком фиалок, и ему было страшно. Откровенно страшно. Он даже не понял, что появилась хозяйка, когда увидел в комнате малюсенькую женщину. Парень успел подумать, что она обладает скорее теловычитанием нежели телосложением. Она умиленно и растроганно приняла цветы и улыбнулась. Странно, но мальчишка почти утонул в этой улыбке. Ему стало приятно, словно его тела коснулись нежные пузырьки в джакузи. Он привык, что клиенты стараются извлечь выгоду из каждой оплаченной минуты и поэтому выжимают из него все, что могут, а госпожа Эдда неожиданно предложила поговорить за чашечкой… Энди краснея, выбрал кофе. Хозяйка тут же перечислила около десяти сортов кофе, и мальчишка остановился на эфиопском иргачифе. Как у Роя. Во-первых, он ничего другого не знал. Во-вторых, подумал, что если частичка воспоминаний будет греть его изнутри, это даже спасет. Поначалу мальчишка очень стеснялся. Он не знал, куда деть руки и засунуть ноги. Ему казалось, что у него необоснованно много лишних конечностей. Он боялся что-то разлить или совершить еще какую-нибудь оплошность, но Дженни лишь улыбалась, как бы не замечая. Через какое-то время Энди понял, что у нее не только дефицит веса, но еще и гонора, апломба и претензий, так свойственных подобному статусу. Прошел час, а они все еще сидели и разговаривали. Миссис Эдда умела вести беседу, и Энди потихоньку расслаблялся. — Почему ты занимаешься этим? — вдруг спросила Дженни. — Мне кажется, что это не твое. — Мне не приходится выбирать. Я ошибся в жизни, и теперь мне нужны деньги. Большие. — А как-то по-другому нельзя? — Можно, только на это уйдет жизнь. — И много удается заработать? — Хотите попробовать? — пошутил Энди и покраснел. — Вы же знаете, сколько платите. — Ты молод и красив. Тебе никогда не хотелось обрести достойного покровителя? — Стать мальчиком на содержании? — Ну-у-у… Может быть, это выход? — Я прожил с одним человеком год и только после этого случайно узнал, кем являлся. Нет. Лучше я буду чистить картошку. — Расскажи мне. — Нет. Это слишком личное, — произнес Энди с определенной жесткостью.       Сегодня он опять поедет к Джен. Так она просила себя называть. Сегодня уже не так страшно, как в первый раз. Непонятно только, когда она решится на близость. Энди уже интересно, но она его боится. Он это знает. С одной стороны хорошо, с другой как-то стыдно брать деньги за простые разговоры. Она одинока и просто покупает общение, но парню с ней комфортно. Уютно, наверное. И не противно. Миссис Эдда молодец, он уже так решил. Держится, как и он, хотя у них совершенно разные проблемы. У нее тоже болит душа. Нет, она не разорвана в клочья, как его собственная. Не убита и не развеяна по ветру. Наоборот. У Джен она сжата. Сдавлена что ли…       Том насвистывает какую-то мелодию, и Энди рад, что можно помолчать. Значит, сегодня Дженни, а завтра тренировка. Он уже видит результат. You became irresistible. I am almost ready to fuck you (2). Энди довольно произнес это вслух, разглядывая себя в зеркале. Теперь он благодарен Дину за то, что тот чуть не убил его занятиями. Он хоть и жесткий, зато знает, что делает. Завтра у парня выходной, но завтра у него первое занятие с тренером по стрип-пластике. Спасибо Дину. Опять же он договорился. Энди навязчиво и кругами обдумывает знаменитый танец Стива. Хорошая основа для собственного номера. Парень уверен, Шон не отказал бы, но вот одна проблема — хочу лучше. А как лучше, когда не хватает основного — харизматичного шарма? И где его взять? Он же не валяется просто так, черт возьми! Один лисий взгляд Стива чего стоит! Он может просто посмотреть, и все! Больше ничего не надо. О чем вообще говорить, когда нет элементарной уверенности в себе? Когда чувствуешь себя куском дерьма? И хотя Рой говорил о дерзком куске дерьма… это с ним появлялась дерзость, потому что по-другому никак. И со Стивом появлялась, потому что с ними обоими это легко. Они сами такие. А тут дерзость в ясный день с фонарем не найти. Нет ее, хоть ты тресни!       Опять что-то возится в груди. Опять что-то внутри не так. Вытянуло морду и собирается скулить. Грызет, откусывает, пропускает через себя и выдавливает холодными кусками.       Энди разглядывал водителя Джен и от скуки пытался представить себе этого хрустящего таракана голого в постели. Интересно, как такой зажатый и безэмоциональный мужчина может заниматься сексом? Не представлялось, потому что просто не хватало воображения. Должно быть, это страшно скучно и однообразно. И целуется он, наверное, так же как и разговаривает. Фу. Мальчишку передернуло. А если представить его на шесте? Нет. Невозможно. Пилон согнется от ужаса. Потом парень принялся рассуждать, что можно сделать, чтобы как-то разнообразить его. В голову не приходила ни одна мысль. Он даже машину ведет как заевший заезженный автопилот. То есть, никак. И привычки поглаживать ручку переключения скоростей у него нет. Если его бывший хозяин был таким же, как и он, то бедная Джен. Понятно, почему она никак не может решиться. Не верит, что кто-то может это делать по-другому, как он сам, например… Стоп! А сам-то он хоть что-то сможет? Энди озадачился. Это то же самое, что входить в холодную речную воду. Давно же известно, если это делать по чуть-чуть, становится трудно и неохота. И мурашки. Если уж решил окунуться, делай сразу или не делай вообще. Вот и Джен пока холодная, как эта самая вода. И течения никакого. Ну, Энди! И когда ты только стал философом? А еще собираешься управлять конем. Какой тебе мотоцикл, когда ты ситуацию жуешь, как вчерашнюю жвачку? Ходи пешком. Зря, выходит, оджибвей мучился, набивая татуировку. Не готов ты носить ее. Тоже мне сокол! Одно дело, если бы миссис Эдда вызывала неприязнь. Нет, не вызывает. В таком случае получается, что она просто платит деньги за то, чего он не заслуживает. Не на улице же она его подобрала. Он вроде бы как должен быть специалистом, а он и на дилетанта не сильно тянет. Ни дать ни взять нецелованный мальчик. Боже мой, как давно он не целовался! Ни с кем. Это его условие сделки. За ваши деньги все что угодно, кроме этого. Я не целуюсь в губы. Простите. Ни за какое вознаграждение! Это то единственное, что осталось в нем чистого. Это анклав его тела. Охраняемая территория без права доступа. И брелок всегда во рту. С одной стороны «Р», с другой «М». Энди до сих пор невыносимо видеть, как он раскачивается во время… словно стрелка маятника, отсчитывая секунды его падения. Мысли заплелись в хитрую головоломку. При любой попытке ее разобрать, она спутывалась еще сильнее. В общем, мероприятие выглядело обреченным.       Энди почувствовал, что Джен съежилась, как только он коснулся ее. Он даже перепугался. Это происходило с ним впервые. Чтобы получилось, нужно очень хотеть… Слова Стива всплыли спасательным кругом. Самое простое - быстро найти волшебные точки, и парень поцеловал ее в шею чуть ниже уха, а она, как музыкальный инструмент, откликнулась первыми нотами, и Энди вдруг подумал… так и есть. Он — настройщик. Она — тонкий инструмент, пылившийся в чехле. Нужна осторожность, чтобы эта скрипка или виолончель вспомнила, что создана для прекрасной музыки. Ничего, что корпус чуть потерт годами, лак потерял былой блеск, покрывшись сетью трещинок, а колки забыли, что некогда держали гармонию струн. Там, в глубине, внутри осталась память чудесных мелодий, которые сочились из-под рук юных рапсодов. Не нужно любить каждый инструмент, на котором играешь, нужно просто хотеть, чтобы он звучал. Очень хотеть. — Не надо. Не плачь, — прошептал Энди. — Не надо бояться. Просто поверь мне. Не сопротивляйся. Я не сделаю ничего, что ты не захочешь. Думай о себе, и я буду думать о тебе.       И Энди тоже поверил себе. Сейчас он был Стивом. Был Роем. Был самим собой. Он был первым, кто вскрывал глубинные дрожащие пласты, освобождая их от толстой корки порожних пород. Он знал, что делает, и он думал за двоих. Она училась от него, и он учился от нее. А после, разглядывая лицо Джен, он не заметил морщинок, он заметил лишь влажный луч, скользнувший в благодарных глазах. — Вот видишь, — улыбнулся парень. — Это совсем не страшно. Я же говорил тебе. Посмотри на меня. — Не могу. Мне стыдно. — Стыдно? За что? Тебе было хорошо, и поэтому ты молодец. — Ты всем так говоришь? — Нет. Тебе первой. — Не верю. Другие женщины… — Их не было. — Не верю. — Может быть, они и будут, но ты навсегда останешься первой. — Как же так? Перед тем, как пригласить тебя, я наводила справки. — И что значилось в этих справках? — Что ты лучший, — неуверенно ответила Джен. — Я не могу подтвердить, так же как и опровергнуть. Как-нибудь потом, когда сравнишь, расскажешь. — Да ну тебя! Отвернись. — Зачем? Есть, что скрывать? Я не видел чего-то? Или ты не видела чего-то? — Что означают эти буквы? — уводя разговор в сторону, спросила женщина, разглядывая брелок. — Инициалы одного человека. — Которого ты любишь? — Да. — Почему же ты не с ним? — Я хотел бы этого больше всего на свете, но это невозможно настолько, насколько возможно быть невозможным. С каждым днем к этому прибавляется еще и еще.       Энди чувствовал усталость. А еще спортзал, занятия по стрип-пластике и пилон, а вечером занятия иного рода. И после всего этого тащиться домой какими-то сильно растягивающимися день ото дня километрами. А может поговорить с Давом, и у него найдется какая-нибудь свободная конура в клубе? Без разницы какая, лишь бы можно было лечь, вытянуться и уснуть. Устал. Чертовски устал. Сопротивляйся… Кто же это сказал? Парень не мог вспомнить. Мудрое слово. Resist. Обклеить бы им свою жизнь, чтоб было, за что держаться. Сопротивляйся. Ты уже прошел часть пути, и он стал на пятнадцать тысяч короче. На пятнадцать тысяч ближе к первому шагу Тиу. На пятнадцать тысяч дальше от аппаратуры и Стива. Просто, сопротивляйся, Энди! Цепляйся! Hang on!       Пять тридцать утра. В глазах песок. Ощущение последнего клиента еще не выветрилось из сознания парня. Оно не сильное, не омерзительное. Просто какое-то физическое и все. Он опять курил вечером датуру. Капли Дождя прав. Помогает. Все как-то сглаживается, перестает быть трагическим и даже приносит удовольствие, да и сексуальной энергии хватает дольше. В смесь входит что-то, что не дает привыкать к дурману, вот только никак не удается объяснить это Мартину. Он злится и даже пытается не разговаривать с Энди, но Тиа… больше всего на свете оба боятся ее ранить. Мартина можно понять, он поставил на себе клеймо несостоятельности, ведь Тиа — его сестра. Энди улыбается. А вот и не угадал! И моя тоже. Родство крови ничего не значит, когда есть родство духа. Когда она появляется, все разговоры смолкают. Она не должна знать. Капли Дождя жжет свои сушенные черенки, обкуривая парня, а Джил старается впихнуть в него лишний кусок. Только он не ест. От усталости, от совестливости и от чего-то еще.       Шесть. В клубе никого. Энди поднялся на сцену и коснулся пилона. Ну что, дружище? Начнем, пожалуй. У этих двоих теперь другие отношения. У них получается. Старый шест, уставший от одиночества, рад новому наезднику. И мальчишка рад. Разговаривает с ним. Договаривается. Тело легкое, тонкое, пластичное, да и мышцы окрепли. Слушаются. Дав обещал в конце июля «выставить товар на витрину», показать его, так сказать, лицом. Энди тренировался. Его мечта уже бросила ему с борта веревочную лестницу, и ему осталось только подняться по ней. Ничего-ничего. Пусть болтают перекрестные ветра, он ни за что не отступит. Потерпи, Рой. Я помню. Аппаратура и Стив.       Почти восемь. Энди все еще на пилоне. Черт возьми! Красиво делает. Знает, что к чему. Понимает как.       Парень решил закончить пораньше, чтобы улизнуть до того, как придет Дав. В последнее время он начал слишком часто хотеть. И особенно по утрам, когда мальчишка уже валится с ног. Целый клуб витринных мальчиков, так нет! Ему подавай Энди. Ненасытная прожорливая тварь! Мало ему! Все ему мало!       Путь в дверях преграждает охранник. — Хозяин просил тебя задержаться. — Мое рабочее время закончилось. С какого перепуга, недосыпа или перепоя я должен тут торчать? — Дав хочет тебя. Не прикидывайся дураком. — Это его проблемы… — Они могут стать твоими очень быстро. Я бы посоветовал тебе не рыпаться. Пойди освежи хоботок и жди. Господи, и что он только нашел в тебе?! Полный клуб классных парней. Нет, ему тебя подавай. — Я даю ему то, что возбуждает его больше всего на свете. Унижение. Этого не может доставить ему никто. — Бог мой! Что ты несешь?! Чтобы Дав… — Твой Дав визжит как недорезанный поросенок, когда такой как я натягивает его, — обрезал Энди. — И еще… Он тащится от того, что его шлепают по заднице. И чем сильнее, тем лучше. Поинтересуйся сам, если не веришь на слово. Дай пройти. — Я сказал, жди! И давай без глупостей, не то, как бы тебе не пришлось визжать.       Хозяин клуба не заставил себя ждать. Он появился почти сразу и тут же кликнул мальчишку. Ничего удивительного. Дав знал, что Энди занимался, и стоило ему только покинуть клуб, иди, лови ветер. Он настаивал, чтобы у парня был телефон, но Энди наотрез отказывался. Нет телефона, нет проблем. Куда надо, он и так успеет, а остальным знать, где он необязательно. — И что ты за человек такой?! — воскликнул Дав. — Из какого дерьма ты слеплен, что с тобой ничего нельзя сделать?! Где это было видано, чтобы я подстраивал свои планы под тебя?! — Я вхожу в твои планы, — Энди постарался сказать это насколько смог сально и двузначно, — поэтому не скули. Лучше давай вставай на колени и приступай. Когда наиграешься, скажешь. — Энди, — взгляд Смита поплыл и покрылся масляной пленкой. — Иди сюда. Ну, давай иди. Сделай так, как я люблю. Только медленно.       Он развалился на кровати. Пятна, которые пошли по его лицу слились с цветом простыней, и он начал облизывать губы. Он всегда так делал, когда желание переполняло его. Энди давно научился читать эти знаки. Он медленно снял рубашку и взялся за ремень. — Не спеши, — заныл хозяин. — Медленнее. Еще медленнее. Я с ума схожу, когда ты так делаешь. — Ты извращенец, Дав, — глядя на него свысока ответил парень. — Любишь смотреть? — Ты виноват в этом. Ты заставляешь меня им быть. — Все вокруг думают, что ты крутой. Все, кроме меня. — Мне плевать на всех, когда есть ты. Я выжму из тебя все соки сегодня. — Валяй, не захлебнись только.       Энди снисходительно усмехался, расстегивая верхнюю пуговицу джинсов. Власть над толпой. Как говорил Стив. А ведь толпа состоит из единиц. Таких, как Дав. Парень безразлично смотрел, как взгляд хозяина клуба становится жадным. С каждым мгновением в нем появлялись новые оттенки. Много. И вдоль и поперек них желание. Одно единственное. Перечеркивающее все остальное. Хочу. И усиливающие ноты. Я диктую волю, а ты подчиняешься. Хочу и все.       Энди стоял, чуть подавшись вперед бедрами, и наблюдал, как Дав сползает с кровати и приближается к нему. Облизывается, начиная заигрывать. Унижается, возбуждаясь все больше. Господи, до чего ж отвратительно он движется! Движения должны быть плавными, но они резкие. Обрубленные какие-то. Похожие на крокодильи. Парень чувствует коленями первое прикосновение. Оно влажное. Перегретое. Впрочем, как и всегда. Сейчас он поднимется, достигнет паха и завязнет там, а когда начнет стонать — значит готов. Дав — фетишист. Развлекается до самозабвения со своим идолом, посматривает на мальчишку снизу вверх замасленными пустыми глазами. И улыбается. Противно так. Сально. Сыто. — Тебе идет татуировка. Сексуально, — шепчет Смит, прокладывая слюнявую дорожку от локтя парня к плечу. — Смотрю, пока мучает тебя. — Терпимо. Бывало хуже. — Правда? Намного хуже? — Намного. И если я пережил то, переживу и это. — Совершенство требует страданий. Так ведь? — Тебе нравится доставлять людям боль? — поморщился Энди, невольно стараясь отстраниться. — Людям - нет, тебе - да. — Так ты еще и садист? Редкое сочетание… — Сочетание чего? — Пассивности с садизмом. — Считай, что я эксклюзив. Тебе повезло.       Энди чувствовал язык Дава, словно его вылизывала кошка. Мальчишке казалось, что вся поверхность его покрыта наждачной бумагой с крупной крошкой, и каждая ранила, впрыскивая боль. Мириады иголок вошли через кожу и входили еще и еще. Они скапливались, теснились, образуя лужу жжения, и она разливалась, разнося вокруг эти переломанные пики. — Согласись, — шептал Смит в самое ухо парня, — в боли тоже есть удовольствие. — В боли нет ничего кроме боли.       Дав продолжал обшаривать парня, все больше разогреваясь и возбуждаясь. — Ну, давай, мальчик, — уже хрипел Смит в попытке поцеловать Энди в губы. — Я не целуюсь. — Брось! Ты ведь тоже хочешь… — Нет, — отвернулся мальчишка. — Ну, и хрен с тобой! Тогда давай трахайся!       И Энди давал. Он давно понял, что Дав обожает, когда ему заламывают за спиной руки, вкручивают пальцы в волосы и давят на затылок, чтобы он почти задохнулся в подушке. А еще он не любит ничего плавного. Чем резче все делать, тем сильнее он проваливается в свой оргазм. Опрокидывается и рычит, стиснув зубы. Энди знал тот самый короткий путь, чтобы вогнать его туда. Чтобы он потерялся там, взорвался и после долго осыпался распаленными хлопьями. Знал, что делать, чтобы еще долго Дав не мог собрать свои разлетевшиеся куски. Парень уже выучил наизусть все его странности. Это он в костюме такой высокомерный и недоступный. А когда голый и на четвереньках… Петух петухом. Вставить бы ему в задницу пару перьев. Вот уж точно одно к другому бы подошло. И не объехать же этот необъятный зад ни справа, ни слева. Он торчит аккурат посреди его дороги к мечте. Как шлагбаум. Не откроешь, не пройдешь. Ладно, хоть кончает быстро. Возни - минут на десять. Это спасает. Дольше нудная прелюдия. Если все аккуратно рассчитать, сильно не запаришься. — Почему ты холодный такой? — спрашивает Дав, захлебываясь в собственном скомканном дыхании. — Потому, что тебе так нравится. Ты же тащишься. Зачем тебе повиновение? — Неправда. — Больше всего на свете ты любишь хотеть. Чем меньше я даю тебе, тем сильнее ты хочешь. Тебе интересно сопротивление, поверх которого ты давишь своим статусом. — Умный гаденыш. Мне нравится видеть, как ты терпишь, как ты не хочешь, но подчиня-я-яешься… — Вот видишь. Мы — чудесная пара. Я почти жертва в твоих глазах. Так ведь? — Ты любишь надо мной издеваться? — Помилуй, дорогой мой! Это ты любишь, когда я над тобой издеваюсь. Лежишь тут передо мной. Скулишь, и никто не знает об этом. Только ты и я.       Энди тащился домой. Усталость накладывалась на усталость. Они разные, и каждая давит тяжестью. Он устал от чужих людей… от чужих постелей… чужих отношений… чужого мира. Устал от себя в этом мире. Он не может смешаться с ним, раствориться. Не может впустить его в себя. Разрешить себе быть счастливым. Нет, даже не быть. Просто попытаться. Не может, потому что там, далеко, за пределами пределов… студия… та единственная постель, где он мог забыться, заснуть в одеяле объятий. Там он был счастлив, чувствуя спиной, как ровно бьется родное сердце. Дверь, которая захлопнулась за ним… она, как сито, просеяла его жизнь. Там за ней осталось все. Рой. Он сам. Его ангел. Стив. Терра Инкогнита. Утренний иргачиф и пицца с плесневым сыром. Там осталась вся его жизнь. Он, как призрак, неприкаянно болтающийся по миру. Бестелесный, потерянный, уставший. Он ни здесь, ни там.       Энди подумал о Тиу. Даже без ног она доказала всем, что успевает за жизнью. Он не успевал. Уже не успевал. * Сопротивляйся. 1 — название индейского племени. 2 — Ты становишься неотразимым. Я почти готов трахнуть тебя.