Мир, который без меня. Альтернативный гей-роман. Книга 2.

16. SILVER & COPPER.*       Маккена ушел в монастырь. Просто возвел его и растворился там. Наверное, он еще и постился, потому что не пил. Ну, почти. Полбутылки виски, разбавленного в широком временном пространстве и до детских пропорций колой, во всяком случае видимо на нем не отражались. Рой работал. Такое, ставшее за последнее время раритетным сочетание объекта и действия. Соскучившиеся по его безумным проектам рекламные агентства воспрянули духом, предложив работы лет на десять вперед. Стив волновался. Такое, ставшее навязчивым за последнее время сочетание объекта и действия. Лодка Роя опять проскочила фарватер, со всего размаха вылетев на противоположный берег. Кто-то словно перевернул песочные часы его жизни, и они, перечеркнув все, начали отсчитывать новый временной промежуток. Шона не покидало чувство, что еще немного, и произойдет что-то апокалиптическое, но ничего не происходило, если не считать того, что Рой все глубже и глубже уходил в себя. Казалось, он роет неизвестно куда подземный ход, засыпая при этом пути к отступлению. Ольга тоже волновалась. Рой не вылезал из студии, и понять, жив он или нет, можно было, лишь поднявшись туда. Правда, он уезжал на съемки, но после возвращался и вновь исчезал в разломе бермудского треугольника своей студии. Женщине приходилось носить еду наверх, а после уносить почти нетронутую, зато густо утыканную сигаретными окурками. Маккена жил в компьютере, еще больше отгородив себя от мира наушниками с плеера Энди. На все вопросы он отвечал невпопад, правда можно было разобрать, что он не желает слышать этот мир, поскольку не верит, что чего-то еще не слышал. Надо отметить, что конечные результаты превосходили все ожидания, и его банковский счет верно и без сбоев пополнялся. Роя это нисколько не волновало, как не волновало и то, что он вряд ли мог вспомнить, куда убил почти месяц. Он жил от ночи к ночи, потому что именно в это время занимался выставкой. Муза тоже страдала бессонницей, так что они мило совпадали по биоритмам. Муза была лирична, романтична и даже чуть заторможена. Она покачивала ногой, глядя в потолок и накручивая на пальчик локон. Ей, так же как и Рою не хотелось заниматься рекламой, и она старалась разродиться идеями, чтобы поскорее спихнуть работу. Маккена не спорил, полагаясь на ее профессиональное чутье, и оно, надо сказать, не подводило. Зато ночью муза преображалась. В ней откуда-то вспыхивала страсть, и она тут же заражала ею Роя. Так они и существовали в своем смешанном монастыре, довольствуясь обществом и предложениями друг друга. — Давай, собирай чемоданы, — как-то вдруг и на ровном месте предложил Маккена. — Слетаем на залив. — Как там погода? — ничуть не удивившись, поинтересовалась муза. — Тебе не все равно? — Дорогой мой, две большие разницы зонтик от дождя и от солнца. — Возьми оба. Только, пожалуйста, не набирай с собой много вещей. — Леди без гардероба не ездят. — Ты мне голая больше нравишься, — не глядя в ее сторону, заметил Рой. — Ты извращенец, милый. Тебе всегда все голое нравилось. Голая правда, голое тело, голые отношения… — Ты не упомянула голых мужиков. — Просто не успела. — С этого и начинать надо было. — Ну, извини. — Голая правда, говоришь? Есть в этом смысл. Это исключает возможность соврать, потому что если ложь вскроется, реакция может быть непредсказуемой. — Наверное, — вздохнула муза отрешенно.       Маккена оторвался от монитора и взглянул на нее. Она отвела взгляд, сделала над собой усилие, чтобы покраснеть, и начала оправдываться: — Не смотри на меня так! Да, я скучаю по нему. И что с того? У меня тонкая душевная организация и… Ладно, опустим. Без него в твоем доме нет жизни. — Послушай, ведь ты так не думала до того, как он появился? — Ну и что? Тогда я этого не знала! — А теперь знаешь? — Также как и ты. Все, что ты делаешь — это фотографии на надгробной плите. Вроде бы и живой на них человек, да только поздно. На снимках он молчит, а мне так бы хотелось услышать, как он смеется. И целовался он классно. Знаешь, если бы я делала это с ним, после не смогла бы уже ни с кем. — Вот я и не целуюсь. Ни с кем кроме Стива, да и с ним все реже. Что-то как-то не так. Не хватает чего-то. Не получается. — Не можешь его простить? — Его давно простил. Себя не могу. Теперь, оглядываясь, не могу понять, как я ничего не видел? Только сейчас вспоминаю, что всегда знал… чувствовал, что нас было трое. Не знаю, как это объяснить, но теперь в Стиве мне не хватает именно Энди. — Думаю, он чувствует то же. — Он винит себя за то, за что не должен. — Не хочешь позвать его на залив? — Нет. Мне надо побыть одному. Я начал уставать. — Как ты думаешь, — спросила муза, продолжая размышлять о своем, — он вернется? — Я бы не вернулся, — грустно признался Рой. — Почему же ты не ищешь его? — Нет смысла. Боюсь заставить его бежать еще дальше. Я и так загнал его за край света. Не хочу, чтобы стало хуже. Ему хуже. — Но ведь ты ждешь. — Я не имею права ждать. Я просто надеюсь, хотя и на это тоже не имею права. — Ты был обкурен! Ты ошибся, Рой! — А ему от этого проще?! Я… Да что говорить?! Ты права, леплю теперь фотографии на памятник. — Мне очень жаль. — Ничего.       День устало нежился в угасающем солнце. Вода исходила свежестью, покачивая тающие лучи. Колеса крадучись остановились на сбитом песке. Рой снял обувь, нерешительно ступив на песок. Черт! Оказывается ноги устали. Вода собачкой лижет стопы. Приятно. Проклятый город! Пожирает силы, ничего не предлагая взамен. И ты ничего ему не предлагаешь. Так и существуете один в другом, сцепленные и равнодушные друг к другу.       Рой смутно начинает догадываться, что на самом деле их уже трое. Он. Вода. И голод. Его вроде бы никто не звал, да он, впрочем, и не спрашивал. Привязался и теперь гложет. Ненасытная тварь! Похотливая сущность! Энди что-то упаковывал. Оно там, в багажнике. А еще одеяло. Бурбон. И антиалко для детки. Ох, Шон! Один раз назвал его так, и прилепилось теперь. Или разбудить парнишку? Потому как завтра надо не пропустить рассвет. Чайки. Рой уже видит, как будет снимать. Чайки с деткой. Детка в чайках. Чайки и детка…       Так странно. Маккена помнит, о чем думал тогда. Только теперь он один. Ни голода, ни Энди, ни антиалко для детки. Он даже одеяла не взял. Рой достал бурбон и отправился на причал. Ноги ступают по теплым доскам. Они кажутся мягкими, словно устланы ковром. Солнце почти растворилось, из последних сил цепляясь последними лучами за водную гладь. Еще немного, и оно утонет. Маккена сидел на краю причала и думал. Нет, он даже не думал. Воспоминания плыли мимо облаками. Касались его. Ласкали. Рой улыбнулся. Первый раз, и звезды заблестели во влажных глазах. Толстая кожура его оболочки все еще хранит в себе мягкую, нежную суть, а она хранит в себе нежность, а та хранит образы. Он художник, и мир для него состоит из ощущений. Они настолько хрупки и уязвимы, что он вынужден это скрывать. Он впервые понял, что счастлив. Странно? Но это так. Где-то далеко, неизвестно где живет человек… человечек, который пробрался через всю броню, аккуратно прошел вовнутрь, не задев ничего, не разбив и не сломав. Он не тронул его мира, словно посмотрел в зеркало, лишь смахнув с него пыль. Сердце Роя, разорванное на куски и сшитое тончайшей серебристой нитью, не разлетелось, а устало вздохнуло: «Энди». Слово поплыло. Отразилось эхом. Размножилось. Энди-и-и-и… Он живет где-то. Человек. Человечек. Маккена видел, как вернулась его душа. Легкая. Невесомая. Искрящаяся. Ведь мальчишка дарил любовь. Он умел ее дарить… Рой улыбался. Сквозь слезы. Подкрались. Накатились. Предательски выдали.       Звезды уронили отражение, рассыпались веснушками по темному зеркалу и задрожали. Прохлада стелется пластами, проникает под одежду, касаясь остывающими крыльями. Зябко. Маккена вернулся в машину, свернулся на заднем сиденье и заснул. Спокойно. Первый раз с того злополучного дня. Ему снилась выставка. Чайки, отрывающиеся от магнита воды, и капли… словно кто-то разбрасывал щедрой рукой множество переливающихся жемчужин. Они срывались с точеных крыльев… с волос парня… и в каждой отражался сияющий мир. Маленькие снимки. Кадры на выгнутых призмах… Мокрые, сбившиеся в стрелки ресницы… они как створки кареглазого объектива. Взмах… щелчок… взмах… щелчок… Да, Рой сделает черно-белые снимки. Они глубже, контрастнее. В них истинная суть. Перламутровый мир.       Солнце потягивалось и ласкалось кошкой на горизонте. Сейчас вылижет шкурку и выставит напоказ богатый сияющий мех. Вода впитывала изумруд, скидывая темные ночные простыни. Еще немного, и она позволит увидеть россыпь придонных камней, словно в музее выставленных напоказ за водным стеклом. Рой настраивал камеру, наблюдая, как муза, обнажившись, ступает по мокрому песку, собираясь купаться. Она прекрасна и бесстыдна, потому что она — муза Роя. Дерзость обнаженных форм заставляет его любоваться. Ей тоже идут чайки. И капли. Она набирает ладонями воду, и она сыплется сквозь пальцы сияющим дождем. — Снимай меня! — кричит, поднимая лицо к солнцу. — Да, — мычит Маккена, прицеливаясь объективом. Облизывается, испытывая творческий голод. — У тебя мало времени! Вода холодная, и долго плавать я не собираюсь! Так что как хочешь! — Уже! — отвечает Рой, и быстрые щелчки фотокамеры усиливают его слова. — Я так и хочу. — Иди на причал и не забудь хлеб! — напоминает муза, мгновенно превращаясь в нимфу.       Времени мало. Его всегда мало, если хочешь сорвать мгновение. Чайки кружат, а она взбаламучивает хвостом воду, распугивая рыбешек, всплывших погреться у поверхности… Хвостом? Когда она стала русалкой? Плещется, улыбаясь чайкам, покачивающимся осыпавшимися лепестками. Рой охотится. О-о-о, этот его взгляд! Крошит хлеб, заставляя птиц нырять. Они взмывают, рассыпая радужную взвесь, а Маккена режет время на пласты. Скалывает снимками. Тормозит его, словно крадет и прячет. Муза плавает, заманивая игривой чешуей… А время мстит за кражу, вспенивает воспоминания, сопротивляется, ускользает. Солнце почти родилось. Истекает сукровицей и мекониями в последних потугах. Маккена спешит. Еще! Рой приподнимается на руках. Смотрит не отрываясь. Припадает, целует, вновь отстраняется и опять смотрит. Еще немножко! Стой! Энди хочется закрыть глаза. Так ощущения острее. Он проверял. Даже сомкнув веки, он чувствует взгляд. Тот любит смотреть. У него так ощущения острее. Он говорил. Осталась пара кадров… всего пара! Воспоминания. Кто-то льет уксус в соду, и она извергается пеной. А сверху, выписывая широкие круги, чайки. И не исчезают же! Бесстыдницы! Им бы смутиться и летать подальше. Так нет же! Галдят! И от этого у всех ощущения острее. Рой скользит поверх камеры взглядом хищника. Он глубокий, замешанный на страшной жажде. Победитель. Муза скалится и улыбается одновременно. Они смотрят друг на друга так, словно делят что-то важное, неуловимое, сокровенное. Капли на ее волосах отражают солнце. Капли на его висках впитывают небо. Ее волосы липнут к шее тончайшими нитями. Его волосы липнут к шее сбившимися дорожками. Чайки продолжают кричать, нарезая в небе круги. Они не знают, не понимают, что уже пойманы и препарированы, обездвижены легчайшей паутиной, и хозяин ее сыт…       Телефонный звонок спугнул волшебство момента. — Рой, — по голосу слышно, что Стив волнуется, — почему ты не позвонил? Я же просил. — Прости, мама. Заигрался. — С тобой все нормально? Ты странный какой-то. — Все хорошо, мама. Я до сих пор не обделался, и в памперсе сухо. — Ты сделал снимки? — И не просто сделал, а сделал отличные. Я чертовски талантлив. — Славно. Когда вернешься? — К сказке на ночь… — Рой, прекрати! — Хорошо, мама. — Ты издеваешься что ли?! — Ни в коем разе. Я же обещал, что буду вести себя хорошо. Я до сих пор соблюдаю все пункты твоих наставлений. Не пьян, не обдолбан, не трахался, не дрался и никуда не ввяз. — Прекрасно. А теперь выполни последний пункт и вернись в таком же состоянии. — Не обещаю, мама, но очень постараюсь. — Очень постарайся, сынок, — с сарказмом заключил Стив и бросил трубку. — Ни хрена не собираюсь я стараться! — прошипел Маккена, со злостью запихивая телефон в карман. — Идите все к черту! Я — свободный человек!       Время мялось около полуночи, когда Шона окликнул охранник. — Что стряслось? — Там Рой. — Что Рой?! — Он почти выпал из машины. Парковался так, что глушитель теперь висит на ограждении… — Он пьян? — Это как бы немного мягко сказано. В хлам. — Мать твою! — всплеснул руками Стив. — Меня, то есть! Иду. Он поспешил ко входу и вскоре, невзирая на грохот музыки, услышал ругань. — Что за хрень?! — бушевал Маккена. — С каких это пор для меня вход закрыт?! — Вход открыт для тех, кто прошел фейсконтроль, — спокойно попытался объяснить Шон. — Что?! Какой на хрен фейсконтроль может быть для меня?! Ты ничего не перепутала, мама?! Разве ты не волнуешься, в каком состоянии шляется по ночам твое неразумное дитя?!       Охранники прыснули, но тут же вновь стали серьезными, поймав немногозначный взгляд хозяина. — Я хочу есть, трахаться и спать одновременно! — орал Маккена, уже собирая вокруг себя толпу. — Изволь мне предоставить все это, раз взялся отвечать за меня! — Да что с тобой?! — не выдержал Стив. — Давно клоуном не был?! — Устал я, — вдруг совершенно спокойно ответил Рой. — Веришь? Нет? До оху… устал — Отведи его в кабинет, — попросил Шон. — А вы все разойдитесь! Непонятно?! Человек объяснил вам, что он устал! — Прости, — протянул Рой, как только Стив закрыл дверь кабинета. — Я держался. Не знаю, что на меня нашло. — У меня есть выбор? — зло огрызнулся Шон. — Ты хоть раз оставил его для меня? — Выбор есть у всех. Пошли меня к черту… — Он устал от твоих визитов! Придумай что-нибудь поновее! — Просто пошли меня. — И что дальше?! Ты бросишь пить?! — Не брошу. — Тогда?! — Я брошу жить… — О-о-о! Какая свежая новость! Я уже боюсь!       Шон нервно подошел к столу и плеснул в стакан виски. — За всю мою жизнь никто не принес мне больше горя, чем ты… — Я очень люблю тебя, — почти шепотом произнес Маккена.       Стив замер, так и не донеся до рта стакан, словно у него разом парализовало все двигательные функции. — Не понял? — переспросил он, будто боялся, что не расслышал чего-то. — Я очень люблю тебя, — теряя последние звуки, повторил Маккена.       Шон обернулся. Как-то медленно и не совсем естественно. Рой выглядел жалко. Он был насквозь пропитан чувством вины, отчаяния и еще каким-то сплавом перемешанных угрызений. — Помоги мне, — прошептал Маккена почти себе в грудь. — Я запутался.       Стив опустился перед ним на корточки. — Скажи как? Я все сделаю. — Я разбит вдребезги. Я как треснувший кувшин, в котором стараются удержать воду. Наполняют его, но она уходит, и он снова пуст.       Шон заглянул в глаза другу. Никогда еще Рой не говорил с ним вот так. Никогда еще так не просил помощи. — Я понимаю, что болен, как понимаю и то, что мне не справиться одному. Ненавижу себя за эту слабость, проклинаю, даю себе слово, но… Я словно не я… — Ты это ты, Рой, — улыбнулся Стив, —, а не твой имидж, который ты создал. Ты такой, каким я встретил тебя тысячу лет назад, и такой, каким чуть ли не единственно знаю. — Не могу объяснить, но есть что-то, что выше меня, и оно не отпускает. Оно словно душит. Чуть ослабит хватку, потом опять. Оно растаскивает мою жизнь в разные стороны по кускам. Я пытался что-то делать, но теперь лишь молча смотрю на все это. Мистика какая-то, по-другому не назовешь.       Рой говорил спокойно. Алкоголь словно мгновенно испарился, и Стив поражался ясности мышления друга. — Ты справишься. Я помогу.       Он обнял Маккену, почувствовав, как тот опустил подбородок ему на затылок. Они сидели так несколько минут, но после Шон почувствовал, как в Рое вновь поднимается неуемная мощная сущность. Ничего не менялось со времен сотворения мира, и Рой опять… Да что говорить! Он просто Рой.       Маккена был груб, промахивался в движениях, злился, и Стив почти испытывал боль, но терпел. Во благо терпел, и лишь постанывал от напряжения. Он пытался думать, но Роя было слишком много, и мыслям попросту не удавалось развернуться в голове. Безумные порывы Маккены следовали часто и беспорядочно, и Стиву лишь оставалось уткнуться лбом в сжатые кулаки. И терпеть. Зачем? Почему? Он не мог ответить и просто терпел. Наконец тот остановился, перекатился на сторону и замер. Внутренние сущности, удовлетворившись, отступили, прихватив с собой и трезвость его сознания. Шон повернул голову и взглянул на друга. Спит. Просто упал, провалился, не осознавая, что только что делал. Он все еще красив и дерзок, но уже не так ярко, как было еще недавно. Все словно скрыто под слоем пыли усталости. Волосы отросли. Наверное, получится собрать в хвост. В них предательски прячутся серебрящиеся нити. Сумасшедше пульсирует венка в ложбинке между ключицами. Неспокойное сердце загнанно куда-то несется. Оброс щетиной, хотя… ему всегда было к лицу. Спокойная, с виду мирная оболочка тела скрывает в недрах клокочущую лаву. Она только что извергалась, а теперь ушла внутрь и продолжает клубиться там. Рой как ветер. Накатывает порывами и проходит сквозь пальцы. Иди, поймай. Что их связывает? Стив задумался. Больше десяти лет идеальных отношений. Уверенность в исключительности друг друга. Непроходящее восхищение. Похожая беда вначале. Те, кого они любили, обманывали их, а они были слепы. Потеряв свою любовь, оба выбрали партнером свободу. Отношения без отношений. Две нити, не связанные между собой. Они даже не заметили, не поняли, когда судьба связала их изощренным гордиевым узлом. Одна любовь на двоих, и теперь они обманывали друг друга. Нет, не обманывали… хотя какая разница? Рискнули любить, и вот итог. Свобода не нужна, а ее теперь вдоволь. Отношения без отношений как-то незаметно превратились в зависимость. Она повисла между ними, и никто не знает, что теперь с этим делать.       Рой спит. Алкоголь гонит по венам отравленную кровь, и Стиву больно, словно она течет в его собственных жилах. Он не готов его потерять, не готов смириться, потому что… он просто не готов. Слишком тугой узел, завязанный на шершавых веревках.       Рой проснулся от теплого дыхания между лопатками. Стив. Странно, но в памяти бездонное дупло, заваленное обломками мусора. Он ничего не помнил. Помнил только, что ехал домой. Спешил, потому что хотел отредактировать снимки. Как он очутился у Шона в клубе… почему его занесло сюда и что было дальше из воспоминаний Маккены выпадало. Почему Стив спит с ним у себя в кабинете на этом узком диване, где и одному-то не развернуться? Он же никогда… Накатившиеся мысли отозвались звоном в черепной коробке. — Что ты здесь делаешь? — спросил Рой, даже не шевельнувшись. — Размышляю на тему, до какой степени я мазохист, — сонно ответил Стив. — А что я здесь делаю? — Очевидно, как садист испытываешь степень моего терпения. — И как она? — По-видимому, до бесконечности резиновая. — Боже мой! Что опять я натворил? Ничего не помню. — Я должен удивиться? — Стив? — Сущий пустяк. Почти сокрушил планету с ее орбиты. — И что человечество молило меня о пощаде? — Бросило меня тебе на поругание и спаслось в последний момент. — Черт! Ничего не помню. Должно быть, я чудил. — Рой, — Стив приподнялся на локте и заглянул ему в глаза, — давай по-взрослому. Я хочу серьезно поговорить с тобой на трезвую голову… — Хреновое начало, — заключил Маккена. — Как я понимаю, у меня нет выбора? — Ты правильно понимаешь. — Что ж, изволь. Только дай хотя бы чашку кофе перед этим и поспеши, пока я не подох. — Вставай. Иди в душ, а я пойду распоряжусь.       Рой сел на диван. — Блин, что так все болит? — он откинул плед и изумился. — Господи! Я еще и голый! Буду рад узнать, что не танцевал в таком виде на барной стойке, не приставал к посетителям и не перетрахал все, что нашел. — Буду не очень рад тебе сообщить, что все вышеперечисленное свалилось на мою так сказать голову. — Стив? — Именно так, Рой. — И где только я так надрался? Регистратор что ли купить? Последнее, что я помню, что ехал с залива и, вроде бы, был трезвый… Хотя, теперь уже сомневаюсь. И что я сам вел машину? — И даже припарковался. Весьма удачно. На ограждении. Эта фундаментальная скульптура и сейчас там висит. Можешь пойти полюбоваться. — Фантастика. — Я решил ее оттуда не снимать. Целее будет. — Что? — Твоя задница. — Между прочим, — перебил Маккена, - я, включая мою задницу, ехал к тебе. — Это должно радовать? — Ну-у-у… — Так вот. Прикинь! Не радует! Я решил предложить тебе, включая твою задницу, раз ты так ко мне стремишься, беспроигрышный вариант… — Только не говори, что решил предложить мне переехать к тебе для витья, так сказать, семейного гнезда. — Боже упаси! Ты и семейное гнездо? Слишком опасные при совмещении вещи. Боюсь, оно обвалится, как только ты принесешь первую хворостину. И к тому же, знаешь, милый, в мои планы входит еще пожить немного. — Если не это, тогда не вижу других вариантов. — Давай перезарядим обойму и поедем, отдохнем немного. Вдвоем. — И ты будешь меня пасти? Вдохновляет. Тогда купи надувной круг. Я буду плескаться у тебя перед глазами на мелководье вперемешку с собственными щенячьими визгами и пузырями. И памперсы, а то я могу обгадиться от восторга. — Я серьезно, Рой. — И я серьезно. — Предлагаю дикий пляж, солнце… — Медитации, созерцание, перемежающиеся приступами безудержного онанизма, — закончил Маккена без особого восторга. — Ну, если это поможет, почему нет? — Видно, я действительно серьезно болен, раз ты хочешь изолировать меня от мира. — Ты неправ. Гораздо более серьезно. Я хочу изолировать мир от тебя. — Понятно. Что ж, большая мамочка, валяй, начинай воспитывать во мне добродетель. Удачи. — Так ты едешь? — в голосе Стива проскользнула надежда. — Сейчас подпишу себе смертный приговор. Переизбыток тебя в противовес недостатку бурбона? Я ничего не упустил? Пойду, возьму веревку и мыло, и я готов. Утоплюсь красиво. После того, что я только что произнес, закажи-ка мне двойной ристретто, что б у меня шарики в ролики въехали.       Стив ушел в бар, а Рой улыбнулся, наблюдая его на мониторе камер видеонаблюдения. Бармен варил кофе, а Шон что-то говорил ему, широко жестикулируя. Нервничал. Маккена набрал номер бара. — Дай хозяина, — минуя приветствие, потребовал он.       Стив повернулся к камере и, опершись о барную стойку, уставился в глазок. — Тебя ни на минуту нельзя оставить? — Я тебя люблю, Стив. — Трахаться хочешь? — Угу. — Иду, — вздохнул Шон и взглянул на бармена, пожимая плечами.       Тот давил в себе смех. — Заткнись, а? Видишь, дело дрянь.       Юноша не сдержался и расхохотался. — А кому сейчас легко? — выдохнул Шон, забирая со стойки чашку с кофе. — Ну, да, — понимающе согласился бармен.       Отель клубного отдыха занимал достаточно обширную территорию. Бунгало располагались метрах в трехстах друг от друга и перемежались густой растительностью. Отдых действительно был рассчитан на уединение, и Рой уединенно заскучал. Прямо сразу. Как только вылез из автомобиля. Стив уже сильно пожалел, что не приделал к нему маячок, потому как Маккена сразу куда-то испарился. Учитывая то обстоятельство, что машина оставалась на месте, а вещи в чемодане, Шон предположил, что Рою надо так сказать адаптироваться. В принципе он был готов к тому, что тот не выдержит больше одного дня, но все же надеялся ошибиться. Телефон Маккены задребезжал на столе, и Стиву ничего не осталось, как положиться на собственное чутье в поисках друга.       Сочная трава, избалованная щедрым поливом, редела по направлению к воде. Цветущие кусты сменились обглоданными солнцем и солью древесными скелетами, завязшими в песке и увешанными хрупкой сухой тиной с украшениями из мертвых ракушек. Загорелый песок бледнел, кое-где разноображиваясь пестрыми кольцами, греющихся на солнце змей. И хотя было довольно рано, уже поднимался зной, осаждая воздух, и он становился тяжелым и вязким.       Одинокая неподвижная фигура Роя на берегу выглядела выброшенной приливом корягой. Он сидел, оперев локти о колени, и смотрел вдаль. Хризопраз водной глади нежно лелеял на поверхности радугу. Огромное полукольцо с сияющей солнечной точкой в середине напоминало древний магический символ, спроектированный неведомыми духами на водный покров. Жизненная лодка Маккены, еще неделю назад спорившая с водоворотами судьбы, вновь пересекла фарватер, вновь завязнув в тине у другого берега. Стив остановился, разглядывая друга и не решаясь нарушить его уединение.       Рой. Огромный многогранный мир, существующий по сложнейшим законам. Бурлящий внутри сосуда тела и выплескивающийся обжигающей лавой, а после вдруг остывающий и уходящий вглубь. Не подчиняющийся ни математическим, ни физическим законам. Отрицающий любые попытки определения цикличности процесса. Многослойный, смешивающийся и вновь разделяющийся на тончайшие пласты. Включающий всевозможные проявления колебаний человеческих чувств. Стив подошел, путаясь в мыслях, с чего начать разговор, но Рой неожиданно произнес: — Посмотри, какое чудо. — Ты не хочешь его снять? — Зачем? Иной художник проявил свой слайд, и я могу лишь восхищаться его мастерством. Гармония мира не предполагает суету. Бежать за камерой, чтобы украсть чужое полотно, а после поставить на него свой личный знак? Нет смысла. Если он захочет поделиться со мной авторскими правами, он проявит картинку еще раз, когда при мне будет фотоаппарат. — Я искал тебя. — Боишься, что сбегу? Не бойся. Мне некуда бежать. Да и незачем.       Стив сел рядом, но Рой даже не взглянул на него. — С тобой все нормально? — недоверчиво поинтересовался Шон. — Нормально будет, когда помру. Тебе не надо будет беспокоиться. Ты всегда сможешь найти меня там, где оставишь. — Что ты задумал? — Поверь, ничего. Ровным счетом ничего. — Рой? — И я тебя, Стив.       Они помолчали. Вместе. Каждый о своем и о чем-то общем. — Давно хотел тебя спросить, — негромко начал Маккена. — Неужели я все еще так нужен тебе, что ты все это терпишь? — Нужен, Рой. Ты часть моей жизни. Очень весомая. Знаешь, мы живем рядом с людьми, привыкаем, что они есть, перестаем замечать вероятность того, что их может не стать… Когда я потерял Джона Тревиса, я понял, что потерял часть жизни. То есть, вроде бы она и есть, но я не чувствую ее. Это как парализованная рука. В ней нет смысла. Она — просто бесполезная плеть. И знаешь, что остается? Остается ноющее чувство вины. Даже, если от тебя ничего не зависело, это не помогает. Остается чувство недоделанности, недосказанности. Когда мы теряем любимых людей, первыми уходят обиды. Они есть у каждого, но они перестают что-либо значить, и приходит опустошение. Лишь потеряв, начинаешь понимать, сколько места в твоей душе, сердце и жизни занимал человек. И, наверное, все согласились бы и дальше что-то терпеть и скорее сломать себя, если бы только была возможность все обернуть вспять. Что бы ты не делал, я не готов потерять тебя. Я понимаю, что сейчас немногое зависит от меня, но я готов биться за тебя столько, сколько смогу. — А где же твой знаменитый принцип параллельного существования? — Чушь собачья!Он не работает в данном случае, и он в той же заднице, что и твой принцип абсолютной свободы. Мы можем одурачить весь мир, но и ты, и я знаем, что нам обоим не удастся одурачить самих себя.       Рой не ответил, лишь повернулся и посмотрел на Стива. Такое родное, знакомое лицо. Взгляд. Голос. Маккена вдруг испытал страх. Он прокатился валом сквозь все его тело, покарябал и ушел, оставив свое ощущение. Он давно входил в жизнь Шона, открывая дверь ногой, устраивал в ней хаос, принося кучи грязи, и уходил, наступая на разбитые черепки, и никогда… никогда Стив не просил стучаться. Не требовал возмещения ущерба. Он молча убирал обломки, так ни разу и не сменив замка. — Я постараюсь, — прошептал Рой, смыкая круг объятий. — Как тебе сказал Энди? Не стоит этого делать? — Да. — Не стоит этого делать, Рой. Останься собой. Я, пожалуй, еще в состоянии выдерживать тебя. Я справляюсь, даже когда ты наваливаешься цунами без объявления штормового предупреждения. — Должно быть, тебе будет проще, — лукаво произнес Маккена, заваливая Стива на спину, — если я его все-таки объявлю. — Успеешь? — Кажется, нет.       Утро толкало бедрами ночь. Ему не терпелось расправиться, выплеснув краски из волшебной коробки. Теплый, мягкий воздушный шлейф покрывал свежую палитру, чтобы высушить влажные мазки. Оставалось добавить россыпи звуков и запахов, чтобы картина нового дня заиграла всеми переливами замысла. Рой оторвался от губ Стива и завис над ним неподвижным утесом. — Жив? — Не уверен, но, по-моему, да. — Им было проще. — Кому? — Ну, этим рыбакам на картине русского художника. Как его там? А, неважно. — Каким рыбакам? — Тем, что плавают посреди шторма на каком-то бревне или мачте. Не помню. Какой там был вал? — Девятый. — Ты тоже, по ходу дела, выдержал не меньше. — Бревно надежное было, да и волны утихали. А к тому же я опытный мореход. Поворачиваюсь к волне либо носом, либо кормой. Трясет, но хоть не ломает пополам.       Маккена улыбнулся. — Так ты все еще согласен меня терпеть? — Обещаю подумать, если слезешь с меня. Да-а-а, судно потрепано. Боюсь, не избежать капитального ремонта. — Тогда я заправлю его трюмы экзотической едой, смажу узлы массажем и после покрою стойким лаком поцелуев. Отдыхай. Пойду, нарою что-нибудь на завтрак. — И ты еще можешь шевелиться? — Как видишь! Я вполне бодрый. Еще пара цунами? — О, нет! Пожалуй, предпочту штиль. Господи, как он только тебя выдерживал? — Сам не знаю, — с грустинкой признался Рой.       Маккена позвонил на ресепшен, распорядился насчет завтрака и добавил почти шепотом: «И еще цветов. Много». Он ждал официанта в шезлонге, поглядывая в раскрытое окно. Бунгало просматривался насквозь, но внутри не было никакого движения. Рой улыбался, вспоминая лицо Стива. Он тоже не готов терять. Шона слишком много внутри него. Попробуй удалить, и ветер обгрызет бесполезные останки. И я тебя, Стив. Кофе с сахаром. Смешано и уже не разделить. Рой подумал, что без них он так, вода, да и только. Крепость кофейных зерен Шона и сладость патоки Энди делала весь этот сбор необычной смесью. Редкой. Терпкой. Со своим особым, неповторимым вкусом.       Рой вошел в комнату с подносом. Сыр на гриле с гарниром из жаренных во фритюре кусочков ананаса и папайи с острым медовым соусом. Золотистые тонкие гренки. Клубника со взбитыми сливками. Чайник-термос с кофе и разноцветные кусочки фруктового сахара…       Стив спал на боку, закопавшись лицом в согнутую руку и подтянув к груди одно колено. Он все еще красив. Чуть проступают расслабленные мышцы, соблазнительные ямочки на плечах, наполненные солнечной любовью волосы… Дышит грудью. Не животом, как он сам. Спокойно и ровно. Маккена отставил поднос, разделся и аккуратно лег, прижавшись к спине друга. Тот лишь глубоко вздохнул и затих, приникнув губами к руке Роя. Теплый. Уставший. Нужный. Сердце перестукивается с его собственным одиноким арестантом в соседней камере. Ухоженная кожа источает феромоны… Маккена закрыл глаза. Тысяча лет. Он спал один эту тысячу лет, а до этого всего лишь миг с Энди. Он уже забыл, как это просто спать вместе. Просто чувствовать, что кто-то делит с тобой кровать и жизнь. Просто дышит рядом, и ты доверяешь ему самое уязвимое свое состояние, когда ты открыт, незащищен и доступен. Когда размыты границы, и снята оборона. Не собраны сторожевые вышки и оборонительные посты. А рядом… рядом выбранное тобой угощение и цветы… просто для того, кто спит рядом.       Рой проснулся от шороха. День почти стек и впитался в землю. Мастер развешивает маскировочные ткани, чтобы сменить к утру декорации. Маленькая лупоглазая ящерица грохочет гренками в тарелке, протискиваясь куда-то. Стива нет. Завтрак в постель одиноко дремлет ужином около кровати. Маккена заглянул в поднос. Все-таки ел. Как всегда мало. Рой опять удивился. Он сам, наверное, помер бы от такого количества еды, а Стив нет. Ему уже под сорок, но на теле до сих пор ни миллиметра и ни грамма лишнего жира. Организму просто не удается отложить что-нибудь про запас. И Энди ест мало. Скорее ковыряется в еде, а в нем самом недовольно рычит внутренний голодный зверь. В комнате полутемно и уютно. Грубого плетения шторы просеивают макаронную медь. Мореный деревянный декор бунгало подсвечивается проникающими лучами, становясь каким-то древним и волшебным. Шлюзы времени еще закрыты, выравнивая уровни. Сейчас откроются створки, и через них хлынет ночь. Разольется, въестся, украдет мир, чтобы утром незаметно водворить на место.       Рой оделся, взял фотоаппарат и отправился искать Шона. Он зашел в летний бар. Немноголюдно. Картинный мальчик за барной стойкой окинул его избалованным взглядом. — Двойной бурбон со льдом, — попросил Рой, разглядывая обстановку. — Что-нибудь еще? — поинтересовался бармен, ставя перед ним рокс с напитком. — Я ищу одного человека, — начал Маккена. — Высокий… — Длинные светлые волосы, — продолжил бармен, — выдержанный, интересный, в форме? — Да. — Был здесь. Выпил… — Золотая текила с лимоном вместо лайма, — зло перебил Рой, окинув наглеца обрезающим взглядом.       Мальчик стойко проглотил колкость. — Был здесь. Ушел. — Куда?       Бармен махнул в сторону пляжа. — Если разминусь с ним, скажешь, что я его искал. Рой небрежно бросил на стойку купюру и пошел прочь.       Вода выглядела расплавленным оловом, разлитым в форму для застывания. Тихо и ласково стелился бриз. Многочисленный оркестр разминал смычки для ночной увертюры. Маккена шел по кромке воды и чувствовал себя странно. Так же тихо и ласково. Натолкнувшись на вещи Стива, он попытался разглядеть друга в воде. Плавает. Маккена почему-то вспомнил, как он говорил, что ночное купание — одна из самых нежных и чувственных ласк.       Темнело, а Шон все не возвращался. Рой собрал коряги и распалил костерок. Луна уже проложила серебряную ковровую дорожку, словно готовилась к прибытию бога. Стив выходил из воды подобно этому самому богу. Темный силуэт светился сияющим контуром. Черт лица не видно, но зато какова осанка! Он выходил из воды, попирая ногами разлитое серебро. — Стой! — крикнул Маккена, нервно настраивая камеру. — Только не двигайся! — В чем дело? — И ничего не говори.       О-о-о! Шон понял. Рой ушел в параллельный мир. Переступил черту и исчез там. Бесполезно взывать к разуму, он все равно не услышит. Он глух, потому что творит новый мир. Выстилает его лунными паутинами. — Иди, — командует Рой, — только медленно. Очень… очень медленно. Иди ко мне. — Иду, — отвечает Шон, улыбаясь невидимыми губами.       Маккена увлечен, и Стив счастлив. Он почти забыл, как это не волноваться за него. Он потерял это состояние, и теперь оно как подарок. Стрекочет камера, нанизывая на спираль времени снимки, а Рою мало. Ему всегда мало. Отсвет костра оттеняет фигуру, покрывая силуэт разогретой бронзой. Бог света. Нужен кто-то третий, чтобы видеть со стороны встречу этих двух стихий. Аполлон и Посейдон. Властитель серебряных глубин и повелитель лучезарных вселенных. * Серебро и медь.